Дорога в совершенство

Земля в иллюминаторе
Татьяна Гоголевич
1
Как перелетная птица, мама улетала от нас с отцом ранней осенью, а возвращалась поздней весной. Те зимы она жила в Сибири. Таким образом, наша семья проживала большую часть года в трех разных городах, хотя считалось, что мы с отцом живем вместе: город, где я училась в институте, и город, где оставался мой отец, разделяла какая-то сотня километров. Это не слишком много, особенно с учетом расстояния от Сибири до Европейской России (всегда подозревала, что сибирским родственникам Самара казалось пригородом Москвы).
Психология отношений моих родителей в то время беспокоила меня не сильно. Сибирь занимала больше. К зимним каникулам я успевала соскучиться по маме, и, иногда, тоже улетала к ней.
Мама, обыкновенно, останавливалась у своего младшего брата, Петра Петровича, в Ангарске. В Иркутской области жила почти вся мамина родня (высланная в Сибирь из Ивано-Франковской области еще при царе), маму то и дело приглашали погостить. Дядя Петя, на моей памяти, не приглашал маму. Он вообще редко писал. Кроме того, он был беспутный дядя. Но мама предпочитала жить у него.
С одной из тех зим осталась пачка телеграмм, зачем-то сохраненных отцом. Папа купил мне авиабилет до Иркутска и пару раз сдавал его. Он посылал телеграммы в Ангарск, пытаясь добиться ответа, что меня встретят в аэропорту. Мама на каждую телеграмму телеграммой же отвечала, что днем из Иркутска до Ангарска ходят автобусы, а ночь я отлично проведу на вокзале. Она не любила баловать меня. Телеграммы на почту относил дядя. Наконец дядя сам ответил, что встретит меня. Вообще говоря, я уже была самостоятельной, но той зимой болела, и отец беспокоился.

Самолет прилетал ночью. Температура в иркутском аэропорту тогда, во втором часу, опустилась ниже минус сорока. Дядя Петя встречал меня в куртке, похожей на те, которые носили летчики, и таких же унтах. Он с некоторой иронией посмотрел на мои сапожки на тоненьких высоких каблучках. Единственный таксист отказался везти нас. Таксист сказал, что трасса идет через тайгу, и, если еще немного похолодает, в машине замерзнет топливо, и мы простоим до утра в глухом лесу без помощи. Сколько стоит, - спокойно спросил дядя, - ночь в твоей машине? Шестьсот рублей, - мрачно ответил таксист. Хорошо, - сказал дядя, - поехали. Таксист какое-то время смотрел на него, и тогда дядя Петя достал из нагрудного кармана деньги – вот так, запросто, шестьсот рублей, - и показал ему. Таксист пожал плечами. Мы поехали. К слову, машина не застряла. Но за дорогу по холодной ночной тайге дядя все же заплатил немного больше того, чем стоил студенческий авиабилет от Куйбышева до Иркутска.

Дядя Петя руководил большим цехом одного из ангарских заводов. Меня восхищали его неистребимое спокойствие, а также то, что в нужный момент он мог достать из кармана нужную вещь. Дядя, хотя и считался неправильным среди родни, был легендой. Он дарил своим племянникам самые дорогие подарки. Зимой, на выходные, он летал в Крым, летом вел жизнь, полную приключений, на Байкале. На охоте, в тайге, он спал прямо в снегу на большом морозе. Он мог договориться с кем-то и пару недель, весной, летать на самолете над тундрой, потому что ему нравилось, какого она цвета в это время года. У него перебывало множество женщин, о которых говорили негромко и не при детях.
Родная сестра основной дяди Петиной любовницы была замужем за тогдашним министром лесного хозяйства. Мы с родителями останавливались у них в Москве, в министерском доме в Химках. Но я ни разу не видела дядину любовницу - когда дядя с ней приезжал к моим родителям, меня куда-нибудь высылали из дома – не считалось, что это будет полезно для меня.
Женщин себе дядя подбирал по одному удивительно совпадающему признаку: все они рано или поздно уходили от него, обобрав его буквально до нитки. Дядины подруги вывозили из квартиры мебель, одежду, картины и даже шторы. Имеет смысл заметить, что все они пытались вернуться к нему. И первое, и второе дядя принимал с редкостной выдержкой. Но проще, кажется, относился к первому.
Когда-то у дяди, как у всех нормальных людей, была семья. Он любил свою бывшую жену. Она ушла от него, положив начало опустошению дядиной квартиры, но оставив с дядей одиннадцатилетнего сына. Как и другие, она пыталась вернуться, но он не позволил ей этого. Только ее он и не смог простить – остальных возвращавшихся принимал с легкостью, впечатляющей родню.

Жил дядя Петя в центре города, в десяти минутах ходьбы от вокзальной площади. Мне нравились и эта площадь, и здание вокзала, сталинское, кремово-желтое, с башенкой, похожей на колокольню. На башенке были портик со строгими белыми колоннами, шпиль. Я знала, что Ангарск строили в пятидесятые, но хотелось думать, что, может быть, эта башенка когда-то была церковью.
В том районе стояли основательные, крепкие дома, покрашенные поверх кирпича разноцветной штукатуркой: кремовой, сливочной, желтой, розовой, коричневой. Часто дома были выкрашены в два цвета. Например, первые один-два этажа красновато-коричневые, а выше – цвета кофе с молоком. Дома отличались не только цветом, но и интересными архитектурными деталями.
Дядина квартира, большая и светлая, находилась в одном из таких домов с хорошо вымытым подъездом и широкой лестницей. В высоких пролетах подъезда молочным дымом висела снежная пыль, крахмалом сыпалась на ступени.

В тот приезд я нашла дядину квартиру полупустой: за несколько недель до этого у дяди Пети привычно вывезли мебель, на этот раз – его главная любовница. Она застала дядю с юной женой своего сына. Мама на несколько дней уезжала к сестре, этого времени дяде хватило, чтобы вздохнуть полной грудью. Я запомнила ту историю: моя мама часто припоминала дяде ее подробности. Как говорила мама, сын дядиной любовницы был высоким и красивым, и имел еще ряд достоинств, которыми не обладал мой дядя.
Действительно, дядя Петя не отличался ни ростом, ни красотой. Кроме того, он хромал: в юности, после травмы, ему удалили кость на одной из голеней. Дяде не понравилось носить протез, нога искривилась. Но к нему притягивало.
Стоит заметить, что дядя не походил, – во всяком случае, в те годы и в том моем восприятии, - на бабника. Он любил природу. Его выделяла хорошая строгость. Он, вообще, был натурой сдержанной, и, в то же время, романтической и страстной, и я предполагала, что основная его страсть – не женщины, что они для него что-то вроде сигарет, без которых он не мог обходиться. Пожалуй, от сигарет он зависел больше.

Так вот, дядина квартира в тот мой приезд отличалась простором. Из старых дядиных вещей оставался книжный шкаф. Этот книжный шкаф почему-то не трогали. Возможно, он был очень большой, а может быть, мешали книги: их бы пришлось долго вынимать из шкафа. Не исключаю, они мешали психологически, как и фотографии, которые тоже стояли в шкафу, за стеклом. Мне всегда казалось, что иные фотографии могут заменить сторожевую собаку. Фотографий, впрочем, было всего две: на одной - дядин сын, а другая была моей.
Фотографию сына дядя Петя часто переворачивал или прятал в шкаф, на книги, чтобы избежать лишних расспросов. Дядин сын сидел в тюрьме. Мама сказала, что дядя убрал его фотографию перед самым моим приездом. Я нашла снимок, когда копалась в книгах. Прямо в объектив смеялся молодой человек с хорошим лицом и умными глазами. Рядом стояла невыразительная девушка с напряженным взглядом.
Сел брат из-за ерунды. Какой-то вечер в ресторане, к незнакомой девушке за соседним столиком кто-то грубо пристал. Мой двоюродный брат выкинул обидчика прямо в окно, через стекло. Дело происходило на втором этаже, наверное, не обошлось без переломов. Тем ни менее, историю, скорее всего, замяли бы, но девушка, которая пришла в ресторан с моим братом, приревновав, вызвала милицию. Это она стояла на снимке рядом с ним.
2
Итак, мама разбиралась с дядей Петей. Не помню, чтобы она хоть раз, за глаза, не оправдала его поступков. Но в глаза мама говорила дяде Пете, возможно, чересчур прямолинейные вещи.

Когда умерла моя бабушка, маме было шесть лет, дяде Пете – меньше четырех. Дед привел в дом мачеху. Она была жестокой. Маме достались быт и груз отношений чужой женщины к чужим детям, - она жила в семье, с мачехой: с шести лет мыла полы, готовила, стирала и нянчила младших, а дядя Петя вырос на улице. И потом, всю жизнь, он жил как бы на улице. Мама переживала, что его жизнь складывается именно так.

В то время думала, что мама несправедлива к дяде Пете. Видела, как относятся к нему соседи и заходившие, порой, коллеги по работе. Коллеги благоговели перед ним. Соседи – любили, хотя и были в курсе его историй, протекавших шумно. Мы чувствовали на себе это отношение: оно распространялось на дядиных родных. Тем несправедливее казалось то, что высказывала ему мама.
Как-то сказала ему об этом, желая смягчить что-то слишком жесткое. Однако дядя сказал, что моя мама права. Что, более того, все хуже, чем она говорит. Но, - сказал он, - твоя мама святая. Все остальные женщины – бляди. Неужели, - заметила я после некоторой паузы. Да, - ответил он, - кроме твоей мамы, я знаю еще двух, как она. А как же я, - спросила я. А ты еще не женщина, - коротко ответил он.

К моей маме дядя относился нежно. Однажды она постирала дяде постельное белье. Мама болела астмой, и дядя не давал ей делать трудное, кроме того, он говорил, что она свое отстирала и отготовила еще в детстве. В тот день его не было дома. Стиральная машинка сломалась, мама стирала руками. Хорошо помню дядино лицо, когда он вернулся. Что ты, Мария, - шептал он дрожащими губами, - пусть суки стирают…

Мимо дома ходили небольшие оранжево-красные трамваи, кухонное окно выходило на перекресток, где они притормаживали с веселым звоном. У дяди был роман и с водительницей трамвая тоже. Иногда, в мамино отсутствие, она прибегала к дяде на несколько минут в немыслимом, безвкусном ярко-зеленом пальто с лисьим воротником и валенках. Даже это пальто не скрывало, как она красива. Она походила на восточных врубелевских женщин. Однажды мы столкнулись с ней на лестнице, она посмотрела на меня сосредоточенными бархатными глазами, и я, как-то вдруг, поняла, как сильно нравится ей мой дядя.
Больше всего дяде доставалось за эту связь: девушка была на полтора года старше меня. Мама говорила, что минутной прихотью дядя Петя ломает ей жизнь.
Дядя Петя не спорил с моей мамой. Но выходные проводил у кухонного окна, из которого открывался вид на перекресток с трамваями. Когда на перекресток поворачивал трамвай, который вела девушка в неестественно-зеленом пальто, дядя Петя исчезал из квартиры – если, конечно, ему удавалось сделать это. Во-первых, требовалось, чтобы в нужный момент некому было уличить его в подглядывании за трамваями, во-вторых, кухонные стекла обильно зарастали инеем: всякими там снежными крестиками, сквозными паутинками, веерами, сгущающимися книзу в плотную снежную коросту.
Поэтому дядя будто случайно выводил на стеклах будто случайный узор, или опирался кулаком на стекло, – протаивая на жестком инее следы, тут же начинающие замерзать и немного похожие на следы на песке, полусмытые волной. Я садилась напротив у окна и, за общей невинной беседой, об охоте, например, показывала, – ладонью на стекле, - какие следы какой зверь оставляет на снегу. Дядя Петя тоже показывал мне звериные следы. Так мы проделывали целую цепочку окошек наружу. Мама ловила меня на преступной симпатии к дядиному увлечению и ругала нас обоих.
Иногда дядя потихонечку пил, не пьянея, глядя все в то же окно. Он тогда только начинал пить. Он пил так спокойно, что ничто не предвещало того, что он когда-нибудь сопьется.

Мне шел двадцать первый год, и собственная судьба еще не коснулась меня. Я была как воздушный шарик, наполненный воздухом: любой ветер становился попутным. Еще и о жестокости мира мы с друзьями говорили красивыми словами. И я порядком скучала среди маминых ежедневных разборок с дядей Петей, хотя они меня и не отягощали. Мне многое нравилось в Ангарске.
Нравились запахи и звуки дядиной квартиры. Пахло книгами, деревянным паркетом, снегом, немного горьковато – табаком и кофе. Дядя научил меня готовить кофе на молоке: оно наливалось в турку вместо воды. Такой кофе согревал в мороз. До сих пор радостно вспоминать смешанный запах утреннего инея, густо нараставшего на стеклах в большой кухне, и кофейно-белой пены.
Нравилось, какой становилась в Сибири, у дяди Пети, мама. Они с дядей походили друг на друга, только у мамы черты лица, рядом с ним, оказывались более мягкими и облачными. Возле моего отца она всегда выглядела слишком мужественной.
В воздушные ночи хрупко светил фонарь сквозь морозные узоры, похожие на мелкие белые цветы, на облака, на мрамор с прожилками. Мы с мамой спали в зале, дядя - в дальней комнате. Окна комнат, кроме кухни, выходили во двор, неожиданно тихий для города. Тени ветвей ходили по комнатам, когда во двор въезжала машина. По ночам дядя задумчиво крался на кухню, где курил, плотно прикрывая дверь. Меня, почему-то, успокаивал ритм его шагов.

Основное время я проводила, бродя по Ангарску без особой цели. Дядя Петя давал мне денег: ловил в дверях, совал в ладонь пачку и тихонечко (мама не одобряла этого) буркал: “Купи себе чего-нибудь”. Я купила австрийские туфли цвета голубовато-серого жемчуга, с маленькими золотыми птичками – по одной на каждой туфельке – сбоку у носка, на очень высоком каблуке, и еще шерстяной спортивный костюм, синий с белым. И туфли, и костюм стоили две моих стипендии. Также купила валенки и все время покупала кедровые орехи.
Порою на меня обращала внимание мама. Я не слишком нуждалась в этом. Мне нравилось находиться неподалеку от нее, но, когда она обращала на меня душевные силы, их оказывалось слишком много. К счастью, основной их процент забирал дядя, и она, большей частью, только пыталась уговорить меня не рыться в книгах или бродить по городу, а пойти в какое-нибудь культурное место или съездить к родственникам. Но к родственникам не тянуло. Троюродный брат, с которым мы немного дружили в детстве, все еще – он был моложе меня – служил в армии.
Иногда я доставала снимок дяди Петиного сына. Он приезжал к нам, когда я была совсем маленькой, я не помнила его. Вдруг он оказался самым красивым человеком в сибирской родне. Становилось легко, когда я смотрела на его лицо. Только хотелось взять ножницы и отрезать девушку.
Собственно говоря, в каком-то смысле я отдыхала от студенческой жизни, которая, почему-то, оставалась для моей мамы за кадром.

3
Иногда дяде Пете тоже казалось, что он что-то должен сделать для моего светлого будущего.
Однажды он повел меня к “известному ангарскому поэту”, инженеру, который был у него в подчинении, чтобы показать ему мои стихи. У меня не имелось, к тому времени, иллюзий по поводу собственных стихотворений. Но дяде они нравились. Он даже вытирал слезы, когда я их читала.
Известного ангарского поэта не запомнила, хотя мы около двух часов просидели у него в комнате. Дядя в то время скучал в зале. Потом жена поэта поила всех чаем. И чай, и жена поэта оказались лучше разговора о стихах.

Еще дядя приносил программки литературных вечеров, которые в изобилии проводились в Ангарске в ту пору. Как-то они с мамой уговорили меня пойти на такой вечер. Пошла - чтобы отстали. Дядя проводил меня до дома культуры.
В доме культуры, открытом и пустом, довольно долго искала место, где будет литературный вечер, но, почему-то, ничего не находилось: ни места, ни людей, которые могли бы просветить в смысле литературного вечера. Наскучив этим занятием, наткнулась на уютную, но тоже без единой живой души, теплую комнату, темную, освещенную только фонарями снаружи и огнем в печи. Да, там была печь, круглая, до потолка, горели дрова. Поискала выключатель, сразу не нашла, потом глаза привыкли к темноте. Собственно, фонарь сквозь окно почти как лампа освещал стулья, стол в отдалении, печку.
Я сбросила на стулья пальто и шапку, села у печки – чтобы, прижимаясь к ней, смотреть в окно. Все время хотелось полнее ощутить Сибирь, а печка в ДК, без сомнения, была сибирской экзотикой. В Поволжье не ставили печей в домах культуры. За окном несильный ветер сдувал снег с елей, расплескивал его, нежным светящимся дымком вился вокруг фонарей. Дрова потрескивали и мерцали.
Безусловно, в этом что-то было, но длилось недолго. Внезапно в мою комнату влетели, сильно стуча, две немолодые дамы, и, опрокинув пару стульев в поисках выключателя, зажгли свет. Следом за ними, с огромной телекамерой, въехал примерно двухметровый толстый оператор. Еще до того, как глаза привыкли к свету, я поняла, что дамы недвусмысленно представляют собой ангарскую литературу.
Одна из литературных дам, сильно накрашенная и похожая на драматическую актрису, была в кружевной шали с длинными кистями и на высоченных каблучках. Другая, в брючном костюме, который ей не шел, со скудной растительностью на голове, прикрытой сверху нелепым шиньоном, показалась гораздо симпатичнее, в ней было что-то такое трогательно-неловкое, что хотелось погладить ее по руке.
Дама в шали меня заметила.
-Вам будет удобнее в другом месте, - ледяным голосом сообщила она и посмотрела на мои валенки.
-Благодарю Вас, - ответила я ей, - мне здесь достаточно удобно.
Дама с шиньоном была настроена благосклоннее.
-Может быть, наш юный друг тоже имеет отношение к литературе? – спросила она меня.
-Он нам не друг, - отрезала за меня первая дама, хотя я уже настроилась ответить второй по-человечески.
Я тогда ходила в вельветовых штанах, которые шила сама, и двух отличных свитерах один поверх другого, оба вязала мне мама. Я знала, что выгляжу, может быть, несколько своеобразно, но хорошо. И что даже при моей короткой стрижке трудно перепутать мой пол. Поэтому я устроилась еще удобнее, и еще повыше закинула ногу на ногу, и уже не просто постукивала валенком по печке, но даже, кажется, слегка пинала ее.
Неожиданно за меня вступился оператор. Он стал рассказывать, что сейчас в этой комнате начнется литературный вечер, на который приглашаются все желающие, и предложил остаться, пообещав, что будет интересно. Оператор был большой, стильный и уютный, как слон.
И я осталась. Я только пожалела, что нет сигарет. Если бы они у меня были, я бы закурила.
Но дама в шали с кистями сама закурила. Вернее, закурили обе дамы. Я тут же попросила прикурить, причем у дамы с кистями. Она взбесилась. Она сразу же развернулась и посмотрела на меня бешеными глазами. Мне даже показалось, что она сейчас на меня прыгнет.
Но тут сигареты нашлись у оператора. Они, правда, оказались слишком крепкими для меня.
Через некоторое время дама в шали сама обратилась ко мне. Она спросила, откуда я взялась. Я сказала, что из Тольятти. Она заявила, что первый раз слышит о таком месте.
Потом подошли еще человек десять ангарских литераторов и сам поэт – хорошо сложенный невысокий человек лет тридцати пяти, в хорошем костюме, с чуть-чуть печальными глазами на открытом лице, каштановыми волосами до плеч и стопкой книг. Комната выстроилась в сцену и зрительный зал со стульями. Свет опять погасили, оставив лампу на столе, у которого расположился поэт, и пару прожекторов для оператора. У меня еще раз спрашивали, откуда я, а потом спросили, не в Прибалтике ли это.

Вечер показывали по ангарскому телевидению. Очень удивилась операторской интерпретации того, чему была свидетелем сама: все неуловимо изменилось и получилось привлекательнее, таинственнее и несуетнее, только поэт вышел равным себе.
Кроме поэта, оператор довольно много снимал меня, сидящую за литературными дамами. Камера то и дело крупным планом задерживалась на моем лице, последовательно отражая гамму выражений от недоверчивого внимания до мечтательного интереса. (Я пыталась понять, нравится ли мне поэт, в итоге решила, что нравится.)
Стихи же его оценила только через несколько лет, встретив в московском журнале.

4
А погода стояла морозная, с тончайшим игольчатым снегом сквозь слепое солнце. Маленькие блестящие снежинки были как золотые веснушки солнечного света. Светлое небо, веселые нахохленные птицы, на каменных стенах домов по утрам висели паутины инея. Пар из труб высоко поднимался над крышами. Он казался плотным и теплым, как парное молоко. Я ходила по Ангарску в валенках, хотя потеплело: с минус сорока до минус двадцати. Холод был сухим и легким. У меня быстро прошла довольно сильная простуда, с которой я уезжала из промозглого Поволжья.
Почему-то сильнее всего пахло снегом и морозной свежестью на городском рынке, хотя рынок размещался под крышей. Еще в нем пахло тайгой. Я надеялась съездить в тайгу, но находила ее только на рынке, и, наверное, и заходила туда ради его запахов, диких и легких. Ангарский рынок больше остального напоминал, что это - Сибирь.

Должно быть, рынок связался с запахом снега, потому что в первый раз я пришла туда в пургу. Снег, холодный и белый, туманился облаками вокруг рынка, белел у щелей под потолком и возле открытой двери, не тая, рассыпался на полу белым песком.
Под потолком, в кучке воробьев, среди невесомого снежного ветра, красными фонариками светились снегири. Их песенки выделялись среди чириканья. Нигде больше не слышала, как посвистывают и трещат снегири. Они трогательно перелетали пухлой стайкой по рынку – воробьи, снегири, еще какие-то птички.
Продавали таежные ягоды, алые, синие, сизые, красные, голубые, черные: бруснику, чернику, голубику, клюкву, жимолость, черемуху. Все ягоды, сушеные, моченые, мороженые, были маленькие и круглые, походившие друг на друга. Они и назывались похоже, например, названия брусники и черники звучали почти одинаково, уже не помню, как.
Продавали зеленоватые грузди, кедровые орехи, мед, молоко, серу – лиственничную смолу, которую можно жевать. Звериные шкуры, самые разные: лисьи, беличьи, заячьи, лосиные, волчьи, медвежьи. Унты, сшитые из звериных шкур, мужские – сделанные крепко и немного грубо, женские, вышитые бисером, иногда очень искусно. Меховые шапки, теплые носки, связанные из собачьей шерсти. И просто собачью шерсть, пуховую и тяжелую.
На рынке стоял спокойный шум, не было суеты, никто никуда не бежал. В Сибири еще не встречались кавказцы, заполнившие тогда самарский рынок, и азиатское начало было другим: буряты, коричневые, скуластые; еще какие-то узкоглазые северяне. Лица - доверчивее, чем у нас, более кроткие и невозмутимые, более здоровые, что ли… И узнаваемый акцент, теплый, сибирский, - казалось, что голоса немного улыбаются.
Запомнилось, как смуглая русская девочка торговала брусникой: сидела на полу возле бочонка, прикрытого мешковиной, о чем-то думала, спокойная-спокойная. Когда к ней подходили, она, молча, снимала со своей брусники сначала мешковину, потом еловые ветки, которыми были прикрыты ягоды, показывала их: влажные, живые, с веточками и налипшими хвоинками. А сама думала о чем-то.
Больше всего, конечно, нравились охотники. В косматых унтах, зашитых толстыми нитками дубленках, они пахли зверями, горьким дымом, еще чем-то, откровенно лесным. Однажды видела, как охотник продавал волка, вернее, волчью шкуру. Он выглядел усталым и держал в руке ружье, а волк, распластавшись, лежал на полу, у него, под шкурой, не было тела, но оставалась морда с зубами и раскрытыми остекленевшими глазами.

5
…В тот день мама с дядей Петей, который изменил своему правилу не влезать в спор, спорили почти с утра. У них завязался диалог о любви и формах, которые это чувство принимало у дяди Пети.
Куда бы я не сунулась с книгой, которую собралась почитать, - на кухню, в зал, в прихожую, где можно было читать, сидя под лампочкой у телефона, - они появлялись рядом, жестикулировали, как пара итальянцев, и говорили громко. Я пробовала закрыться от них в дяди Петиной дальней комнате, но они явились и туда. Кончилось это тем, что они даже мне надоели.

Я положила в свою сумку на ремне эту самую книгу, “Острова в океане” Хемингуэя, тетрадь, маленький термос с чаем, удобный, на одну кружку, набросила на спортивный костюм, в котором ходила по дому, пальто, взяла шапку, сунула ноги в валенки, и вышла на улицу. Начинался вечер.
Я пошла, куда глаза глядели, и дошла до автовокзала. Продавали билеты до Иркутска, по времени и расписанию выходило, что могу доехать до Иркутска, погулять часа два, вернуться обратно. Я еще ни разу не была в Иркутске.

Автобус уходил перед самым закатом, закат пришелся на дорогу, а дорога шла через лес, он стоял по обе стороны трассы.
В лесу, на деревьях, под деревьями, лежал снег, холодный и легкий, как перышки. Белая бахрома свешивалась с деревьев, лес запомнился медленным и светлым, а сама белизна – сияющей и ласковой, как майский цвет. Много было инея, причем, чем дальше к Иркутску, тем больше. И мне этот лес, конечно, очень понравился, я тогда от всего ожидала блаженства.
Иногда между деревьями струились белые, кудрявые, как пар, потоки снега или инея, - наверное, взлетала, хлопая крыльями, птица неразличимой породы. А может быть, это продолжительное паденье возникало само по себе. Тишину не было слышно из-за гула автобуса, но она ощущалась каким-то шестым чувством.
Начинались уже прозрачные синие сумерки, день уходил. Молочная синева залегла под навесами еловых лап, снег стал матовым и особенно красивым там, где блестящее переходило в матовое, молочно-синее. В какой-то момент деревья в тайге стали белее и четче, словно бы сгустились.
Свет в автобусе не зажигали. Хотелось рассмотреть первые звезды, но на автобус словно дохнуло из гигантской трубы - только не теплом, а, одновременно, темнотой и холодом. Стекла автобуса в несколько секунд будто закоптило инеем.

Последние новости