Дорога в совершенство

Я никогда не была в этом городе, но знала, что обязательно буду.
Вот статья, напечатанная в "Смене" в 1985-м году.. Не знаю, почему её не напечатали прежде, ещё при жизни автора Николая Вирты. Отец хранил эту заметку, вырезанную из журнала. Он говорил, что с братом они всё детство просили своего отца, моего деда, рассказать о войне. Но он не обмолвился ни разу. Эта заметка - единственный о ней рассказ. И он - о Сталинграде.

"Разговор с лейтенантом морской пехоты

Так это было на войне
Поздно вечером 27 сентября раздался звонок.
— Кто? — спросил я.
— Гвардейцы!
— Какие гвардейцы?
— Открывайте, свои!
Я открыл дверь. Передо мной стоял парень в форме военно-морского флота с нашивками лейтенанта. Сначала я его не узнал, настолько время и война изменили этого юношу.
— Откуда ты, Валентин?
— Из-под Сталинграда.
— Когда?
— Несколько дней назад. Прямо из самого ада. Вот отправили на отдых. Отдохну — и опять на Сталинград. Я командовал там ротой морской пехоты.
Вид лейтенанта был страшен. Ничего юношеского уже не было в его глазах; передо мной сидел суровый человек, с туго стянутыми скулами, с взглядом беспокойным, ищущим, — действительно все свидетельствовало в нем, что он только что вышел из ада битвы за Сталинград.
И он рассказал мне, как морская пехота дралась и дерется под Сталинградом. Разумеется, когда он говорил о товарищах по оружию, обыкновенных пехотинцах, в его речи проскальзывала традиционная снисходительность моряка к пехоте — но это ведь в крови моряков всего мира! Однако он не переставал восхищаться всеми, кто дрался рядом с ним на улицах Сталинграда, — артиллеристами, автоматчиками, танкистами.
— Мы защищали подступы к улицам, которые могли бы привести немцев к вокзалу, возьми они эти улицы. К вокзалу они рвутся, и еще как! Но далеко им до него, и не взять им ни вокзала, ни Сталинграда, и к Волге не пробиться. Мы, морская пехота, вступили в бой в начале сентября — и с тех пор немцы не продвинулись ни на метр. У нас есть приказ: «Ни шагу назад!» — и мы умираем, но не отходим.
— У тебя большие потери в роте?
— Хватает, — ответил лейтенант. — Но что наши потери по сравнению с немецкими. Будет Германии чем вспомнить Сталинград! Мы их там наколотили столько — самому дьяволу не сосчитать. Немцы пускают в ход все комбинации боя. Особенно страшна атака танков при поддержке авиации и артиллерии во взаимодействии с пехотой. Сначала появляются бомбардировщики, одновременно бьет полевая артиллерия и бьют из своих пушек идущие в атаку танки. Это черт знает что! Человеку необстрелянному небо кажется с овчинку. А я как раз никогда еще не был под таким огнем и в таких жарких делах. Да и ребята мои тоже.
— Ну и что?
— А что? Видите, жив и почти здоров. Правда, я совершенно не помню, что было в течение первых трех суток. Эти дни из моей памяти как будто вырублены. Помню только кое-что из событий четвертого дня боя. Мы шли в штыковую атаку.
— Немцы приняли ее?
— Немцы штыка не принимают, итальянцы тоже. У меня был автомат, а у автомата штыка нет. Так я схватил его за дуло и бил по фашистским головам прикладом.
— Какое же ощущение от рукопашной схватки? Ты помнишь, скольких убил?
— А разве сосчитаешь? А разве себя помнишь? Бьешь направо и налево, под твоими ударами трещат каски, черепа, кругом кровь, дым, пыль. Но немцы редко схватывались с нами. Морскую пехоту они ненавидят. Мы ведь своих черных бушлатов не снимаем, когда бьемся. Как встанет наш черный ряд, как гаркнет: «3а Россию! Ура!» — только немцев и видели. Они нас зовут «черны ми дьяволами». И действительно в бою становишься дьяволом. Да ведь матросу одна дорога — в рай не пустят, а в ад — без пересадки! Очень здорово работает наша авиация. Наши летчики куда искуснее фашистских. Один принимает бой с тремя фашистами и бьет их, а они улепетывают от наших ребят. Бомбить мирные села, на это фашисты мастера!
— Каков дух бойцов?
— Скажу о матросах и обо всех, кто бился рядом с нами. Дух у нас железный. Не отдадим Сталинграда — вот наше слово, слово всех, кто его защищает. Мы ведь все понимаем, что значит, Сталинград для нас и что он значит для немцев!
— Город очень пострадал?
— Разбит вдребезги. Ничего, построим новый!
— Сколько же дней ты не выходил из боя?
— Моя рота дралась десять суток, потом ее отвели на отдых.
— Но бывали же часы отдыха во время боя?
— Редкие! Схватишь чего-нибудь из еды и уснешь на час, на два где попало. А ночи холодные. Я один раз ночевал на кладбище в каком-то склепе. На рассвете вышел оттуда, и вид у меня, надо сказать, был страшноватый. Тут как раз ходил часовой. Он увидел, что из склепа появилось что-то черное, да как закричит: «Мертвецы выходят!» Насилу я его привел в чувство. А ведь в самом деле, там такое идет сражение, мертвецам и то должно быть не по себе. Много под Сталинградом льется русской крови, но из немецкой армии она хлещет реками.
— Как сражаются рабочие?
— Эти, пожалуй, еще храбрей матросов. Ведь они защищают город, который сами строили. Они дерутся отчаянно.
— Вот ты теперь отдохнешь и куда же поедешь потом?
— Меня хотели отправить на Западный фронт, но я сказал: «Только в Сталинград». Уж если начали дело, надо его и кончать. Остановить немцев — это еще полдела. Надо их отогнать. Но и это только три четверти дела. Надо, чтобы фашизм сломал хребет под Сталинградом.
— И ты думаешь, сломает?
— Постараемся! — сказал лейтенант.
Сентябрь 1942 года"

Дед служил на Тихоокеанском флоте. В 1942-м был направлен в Сталинград. Буквально через пару недель после визита к Вирте он в штрафбате. Отец делал запросы в архивы, пытаясь узнать хоть что-то - тщетно. 17 боевых ранений. Вернулся в Москву, женился и уехал в Мурманск, к холодному морю. Восстанавливать полностью разрушенный город, второй после Сталинграда по количеству сброшенного на него металла. Перед смертью долго лежал, по году за каждое ранение на фронте. Умер, когда я была ещё маленькой. И бабушки нет, и отца. И мне не у кого расспросить об огромной части семейной истории. А Волгоград - это тоже её часть, и я стремилась туда всей душой.

К Мамаеву кургану выехали сразу, хотя говорят, что подъезд к нему найти не так-то просто.
Не смотря на будний день, много людей. Ступеньки, ступеньки. Настороженное ожидание сама не знаю чего.

Собственно, "не знаю чего" случилось уже на ступеньках. Мужчина и женщина торговали сувенирами, разложив магнитики и безделушки на нехитром лотке. "Покупайте на память о нашем городе!" И внутри взрыв: "Нет, это - наш город!"
И среди этих сувениров - медали. За 200 рублей.
Я понимаю, что они юбилейные, выпущены к 30-летию победы, что "ценятся лишь за изображение монумента Родина-Мать". Но их ведь тоже вручали тем, кто вдыхал пламя пожарищ Сталинграда, бился на улицах города, кто работал в тылу. И я плакала, глядя на Волгу, за которой в 1942-м не было земли.


Сколько труда вложено в этот скульптурный ансамбль - сложно представить. Может быть, где-то среди высеченных лиц есть и лицо моего деда?






А какая огромная Родина-Мать! Мама родная.... Люди копошились у её ног, как муравьишки. Говорят, местные чиновники хотят убрать с герба города этот монумент, заменив его на осетров. Кто в России видит этих осетров, поднимите руки! А кто чёрную икру ест, как Верещагин, большой ложкой? Ну, я-то знаю. Браконьеры. Так ради них менять на осетров Родину-Мать?
Вот это я. Отворачиваюсь от камеры, потому что плачу.

Но ей всё равно. Сколько слёз она повидала на своём веку.

Мне хотелось побродить по городу подольше. Но Сергей писал и звонил, не переставая, торопил. Нас ждала Астрахань.

Вам это будет интересно!

Последние новости