Дорога в совершенство

Густав Герлинг-Грудзинский. Иной мир

 Дополнительным  мучением при  работе  была  куриная  слепота,  болезнь,которой раньше  или позже заболевало  большинство зэков  в  полярных лагеряхиз-за плохого питания, а точнее -- из-за отсутствия жиров.     Те, кто заболел куриной  слепотой, перестают  видеть только в сумерки ипоэтому  должны  ежедневно, с  приближением  ночи, заново привыкать к своемуувечью. Видимо,  отсюда вытекает их постоянная затравленность и раздражение,граничащее  с  паническим  страхом  перед  наступлением  темноты.  В  лесныхбригадах, которые работали только в дневное время и на расстоянии несколькихкилометров  от лагеря,  уже около трех  часов,  как  только  сумерки  слегказатягивали серой дымкой бледно-голубую эмаль неба, курослепы шли штурмом  наконвойного:     -- Веди в зону, веди в зону, а то не дойдем!     Это повторялось каждый день, с неизменной точностью  и с одним и тем жерезультатом: бригады выходили из лесу в пять и  после часа ходьбы по снежнымзавалам добирались в лагерь к шести, уже в полной темноте.     Вид курослепов, которые утром и вечером, вытянув руки  вперед, медленноступали  по  обледенелым дорожкам, ведущим  к  кухне,  был в  зоне  таким жепривычным,  как  вид  сгорбившихся  под деревянными  коромыслами  водоносов,которые быстро сходились со всех сторон,  с хрустом утаптывая наметенный  заночь снег,  и сбивались вокруг колодца в  черную, резко  очер-ченную группу.Это были единственные за весь день минуты, когда лагерь напоминал гигантскийаквариум,   до  краев   наполненный  черной   водой  и  колышущимися  тенямиглубоководных рыб.     Курослепов,  разумеется,  не  посылали  на  работы,  затягивавшиеся  допоздней ночи. В  нашей бригаде грузчиков их вообще не бывало, хотя только  унас  они могли бы излечиться.  Только нам время от времени случалось украстьна продуктовой базе кусок солонины. Получалось что-то  вроде  заколдованногокруга: у нас они могли бы излечиться от куриной слепоты, но попасть к нам немогли, потому что болели куриной слепотой.     Помню,  только  раз  с  нами  на  работу  вышел  новичок --  маленький,молчаливый человечек со строгим лицом и раскрасневшимися глазами. Он получилдесять лет за смешную провинность. Когда-то, будучи крупным чином в одном изнаркоматов, он  выпил с другом  у  себя в кабинете и поспорил, что с  первойпули  попадет в  глаз Сталину  -- портрет  висел на стене  напротив. Спор онвыиграл,  а жизнь проиграл. Несколько месяцев спустя, когда это происшествиесовершенно  вылетело  у него  из  головы,  он из-за  чего-то  с  этим другомповздорил. На следующий  день в  кабинете  его ожидали два офицера НКВД. Онипроизвели осмотр портрета и на месте предъявили обвинение. Его судило заочно(в  двойном смысле слова)  Особое  Совещание. Он  уже  отсидел  семь  лет --оставались самые  тяжелые  три,  при  условии, что ему  не продлят  срок. Онпришел к нам в бригаду  после долгих  просьб -- как он говорил, обводя рукойширокую дугу вокруг собственной особы, чтобы "слегка поправиться".     Как  раз тогда мы, разделившись на звенья по  семь  человек, разгружалитри огромных пульмановских вагона муки. Мы крутились как черти: нам обещали,что сразу после разгрузки пойдем в  зону. Сначала  он  работал  неплохо, но,когда смерклось, вдруг начал отставать. Он пропускал свою очередь, в  вагонеумышленно ронял мешки и долго потом зашивал их, все чаще отходил в сторонку.В нашем звене, к  счастью, был только один урка, а политические  делали вид,что  ничего не  замечают. Русто  Каринен, финн, даже  шепнул  мне  на ухо сосмешным русским произношением: -- Старик, не поспевает.     Но, когда начало темнеть всерьез, он отрапортовался стрелку, что долженотойти  по   нужде,  и  медленной,  шаткой  походкой  пошел  в  уборную.  Невозвращался он  долго, так  что даже урка Иван при ворчливом одобрении обоихнемцев  воззвал  к  нашей  совести:  мы  же  работаем  звеном,  а  выработканачисляется средняя, на всех поровну.  Внезапно  возле  вагона белым  пятномпоявилось его бледное, как бумага, лицо, и я увидел, что его трясет.     -- Что с тобой? -- спросил я, приостановившись.     -- Ничего, -- поспешно ответил он, отыскивая меня в темноте рукой, хотяна фоне  сверкающего  снега все было видно  в  радиусе  пяти  метров  как наладони. -- Ничего, чуточку нехорошо стало.     -- Иди за мешком, а то  тебя  отсюда выживут! -- крикнул  я  в  ответ ипобежал  к вагону. Мгновением позже я  увидел, как он поднимается по кладке,переброшенной  между  пульманом  и   помостом  склада.  Он  шел  по-прежнемумедленно,  но  довольно уверенно, высоко  поднимая  ноги,  как  стреноженнаяпородистая лошадь. И опять он долго не выходил, так что мы уже начали терятьтерпение. Оба зэка,  которые подавали мешки в вагоне, рассказали потом,  чтодолжны были, не понимая,  в чем дело,  прямо класть мешок ему  на плечи.  Онпопросил их об этом коротким, дрожащим  "пожалуйста". Наконец  он появился вдверях вагона и начал нащупывать ногой кладку. Нашел, в два прыжка проскочилполдороги и стал.  Потом  поднял правую ногу вверх и  несколько раз взмахнулею,  как  балерина,  встающая на кончики пальцев,  но  каждый раз попадал  впустоту --  кладка  была узенькая, --  поэтому осторожно опустил ее и застылвыжидающе. Все это выглядело  довольно смешно  в своем непонятном трагизме иотнюдь  не настраивало на сострадание. Только потом мы поняли,  что нам данобыло лицезреть  гротескную,  ужасающую пляску смерти, но сейчас Каринен лишьрассмеялся, а Иван сердито крикнул:     -- Эй ты, убийца Сталина, ты  чего цирк устраиваешь?  И тут мы услышалистранный  звук,  то  ли вздох, то  ли  всхлип,  а "убийца Сталина"  медленноповернулся назад, в сторону вагона. Он, видно, решил возвращаться.     -- С ума сошел! -- крикнул я. -- Погоди, помогу! Но было уже поздно. Онрезко распрямился и, рванувшись вперед  -- а на самом-то  деле вбок, --  ещенесколько  секунд пытался обрести равновесие,  после  чего  вместе  с мешкомрухнул вниз, на заснеженные рельсы.     Мы все сбежали с насыпи и окружили его тесным кольцом.     --  Куриная  слепота,  --  пробормотал он, отряхивая  муку  с бушлата иотирая окровавленный лоб. -- Думал, пройдет, -- прибавил он.     Я потом, пробегая с мешками и за мешками,  глядел,  как он сидит внизу,под кладкой. Согнувшись, он осторожно, обеими руками собирал муку со снега инапоминал  человека, сброшенного  в наказание  с  небесной  высоты  в адскуюбездну, на горчайшие муки. Мне  показалось, что он плачет. А может, он всеголишь собирал  для  себя  горстку муки, словно платил  за этот  последний развысочайшую цену -- цену жизни, поставленной на одну карту?  Не знаю. Так же,как до сих пор не знаю,  как он скрывал  в лагере свою куриную слепоту и каквымыслил свою окончательную  победу  над ней.  Когда мы возвращались в зону,его вел под руку бригадир. Когда нас  обыскивали на вахте, у него и карманы,и  платок были пусты. На следующий день он пошел со штрафной бригадой в лес.Пошел в лес!.. Для человека, уже отсидевшего семь лет в лагерях, это значилоидти на медленную смерть.     Он, и действительно, умер от истощения через несколько месяцев. Когда явстретил его за  несколько  дней до смерти, он уже давно не  мылся, лицо егонапоминало  сморщенный лимон, но из-под  залепленных гноем ресниц на мир ещеглядели лихорадочно  горящие глаза, да голод уже начал их затягивать бельмомбезумия. Можно было и не быть опытным  зэком, чтобы сразу  заметить, что  отсумасшествия  его  отделяет не  больше  нескольких  дней, а  пока в  нем ещедогорают  последние искры  человеческого  достоинства.  Он  стоял  с  пустымкотелком  в  руках, опершись о перила большого  помоста  перед  кухней, и  янаткнулся на него как раз в  тот  момент, когда повар протянул мне  в окошкомою  жестянку  с баландой.  От человека  этого  несло  такой  вонью,  что  ямашинально   отодвинулся.  Наверно,  он  уже  потерял  контроль  над  самымиэлементарными   человеческими   рефлексами  и  так  и  спал  не  раздеваясь,горячечный и слабый, окруженный  своей броней из  засохших экскрементов.  Онменя не узнал -- только тихо проныл, глядя в пространство:     -- Дай капельку, --  и  добавил,  словно оправдываясь за  такую  наглуюпросьбу: -- Пожиже.     Я влил  ему  в котелок все  и глядел на него, затаив дыхание. Дрожащимируками он прижал котелок ко рту и, обжигая губы, жадно пил горячую жидкость,ворча и постанывая. Две тонкие струйки  вытекли у  него из уголков рта и тутже замерзли  острыми ледяными иголками. После этого, словно  меня тут вообщене было, он подошел к кухонному окошку и приплюснул заросшее лицо к окну. Заокном,  опершись на дымящуюся кадку баланды, стоял  ленинградский вор Федька(политических не допускали работать на кухне) и весело смеялся.     -- Контрреволюционерам, -- крикнул он, -- добавки не даем!     Я глядел на эти два лица, разделенные  остекленелыми морозными узорами."Убийца  Сталина" всматривался в  кадку взглядом, в котором  сосредоточилисьвсе  смертельно  задыхающиеся  силы  ума  и  тела.  Обостренные  черты  его,казалось,   тщетно   пытаются   пробить   стеклянную   преграду.  Слабеющее,прерывистое  дыхание   слезилось  на  ледяной  плоскости,  как  в   огромномзатуманившемся глазу. Вдруг  он  взмахнул правой рукой,  словно для удара. Яостановил его на полпути.     -- Идем, -- сказал я, --  ничего тебе  от  этого не прибавится.  Я тебяотведу в барак.     Он  не  вырывался -- пошел, послушно съежившись, внутренне  вывихнутый,как тряпичная кукла, из которой вынули палочку.  И  снова -- как когда-то --то ли вздохнул, то ли всхлипнул.     -- Бандиты, -- наконец выговорил он, -- бандиты, бандиты...     -- Кто? -- спросил я бессмысленно.     -- Вы, вы,  все, -- крикнул он душераздирающим голосом и, вырвав у меняруку, побежал.     Он  выглядел огромной,  покрытой  нечистотами  канализационной  крысой,которую внезапно  поймали в полосу света. Не  сколько  раз он  крутанулся наместе, словно  из  нее было не  убежать. И вдруг остановился  и обернулся комне:     -- Я убил  Сталина!  --  его  голос  перешел в  хриплый,  бредовой  войбезумца. -- Я, я, я... Застрелил,  застрелил как собаку... -- захохотал он сгорьким торжеством.     Он был слишком слаб, чтобы понимать все,  -- но  еще достаточно  силен,чтобы понимать столько, сколько требует медленная, удушающая смерть.     Перед смертью, словно причащаясь последним причастием,  он хотел  взятьна себя преступление,  которого не совершил,  деяние, которого не  исполнил.Столько  лет  подряд  он  не  знал,  за  что  страдает.  Сегодня  он  жаждалпризнаться,  жаждал найти свое место в  том жестоком и непонятном  приговоресудьбы,  который  дали  ему  подписать семь лет  тому  назад.  Защищаясь  отневедомого  будущего,  трепыхаясь  в  силках  настоящего,  он  ратифицировалнавязанное ему прошлое  --  чтобы хоть  перед самой агонией  спасти ощущениереальности и ценности своего угасающего существования.

Вам это будет интересно!

Последние новости