Дорога в совершенство

Последнее что он вспоминал – вспышка боли и гнетущее черное нечто вокруг. Оно неизменно клубилось вокруг совершенно одинаковыми дымовыми завитушками,  охватывая его всего целиком. Пустота и чернота, чьим обладателем он так и не стал, принимали проигравшего с распростертыми, насколько это вообще возможно, объятьями. Его идиллия, бездушный бесцветный мир.
Время и пространство тут потерялись, позволяя заглядывать глубоко внутрь, назад, в прошлое. Только туда, потому как настоящее и будущее для него безвозвратно было потеряно. Возвращаясь к тому или иному воспоминанию, он невольно задавался вопросом, как же так получилось? Как так легко и красиво поставил крест на его существовании вчерашний названный брат? Бесформенная темная масса не давала ответа.
Он сам себе не мог его дать. Безысходность, заключенная в секундах, растягивавшихся в годы и десятилетия, сменялась сожалением, а потом и упадком всяческих побуждений. Он плыл, никем не замеченный и никем не ведомый по реке времени в никуда.
Изредка клубы расступались, пропуская слабые формы и силуэты. Родных, знакомых, врагов, команды. И каждый раз, когда он хотел, было, протянуть руку, зыбкие очертания таяли, и все повторялось сначала.
Если бы капитан четвертой дивизии пиратов Белоуса верил в Бога, он, наверное, признал это место адом, куда попадают грешники. Но ему было все равно. Бог в него тоже не верил.
Со временем он обнаружил, что темнота вокруг вовсе не беспорядочное бесформенное облако. Впервые за столько времени хаос вокруг принимал какую-то форму.
Он заметил это не сразу, не желая быть вытянутым из уютной черной колыбели, как маленький ребенок. Ему впервые было страшно перед тем неизвестным, куда несла его темная масса. Хорошо ли это было или плохо, что готовило, и чем должно было в итоге для него оказаться – вопросы без ответов копились в его голове, делая её неожиданно тяжелой, чего с ним, кажется, уже целую вечность не случалось. Мыслить четко не получалось, он постоянно отвлекался, давая себе слово все запомнить, но и это у него из рук валилось.
Вскоре он ощутил тревогу. Переросшую в настоящую и неприкрытую животную панику. Все внутри будто ходуном заходило и просилось прочь от чего-то ужасного, глобального и неизбежного, непредотвратимого.
«Наверное, так люди умирают»  - промелькнула запоздалая мысль. Ведь, по сути, превращение ни во что – нет ничего хуже. Когда стираются воспоминания и человек покидает сердца и мысли некогда дорогих людей. И тогда он действительно умирает. Рвется последняя ниточка и он сам уже никого не вспомнит. Ни отца, ни глупого феникса, ни взбалмошного второго, ни остальных, вплоть до вздорной девочки с гаечными ключами.
Его голова внезапно наполнилась сотнями голосов, зовущих его по имени. Тихий шепот, отчаянный крик, едва различимое бормотание, веселый смех, слезы, срывающие голос до хрипоты, все это, до последнего вздоха было связано с ним. Они звали его, отчаянно, одиноко выкрикивая в пустоту, цепляя покидающее сознание, заставляя разбирать отдельные голоса, выделяющейся из общей массы.
- Чертов идиот, - голос с всегда узнаваемой интонацией принадлежит капитану первой дивизии, - не смей опускать руки!
- Эй! – Эйс как всегда окликает его в непринужденной манере, но вот голос совсем изменился, будто вечно веселый мальчишка утратил свое жизнелюбие, - ты что, забыл?
-Саччи, - голос их корабельного механика зовет его тихо, но вполне себе отчетливо, - держись.
Он ещё не совсем понимает, что к чему, когда гул голосов становится настолько сильным, что готов разорвать голову пополам. И не помогает ничего в дикой пляске черного огня вокруг. Такого, что ломит кости, лишает возможности что-либо делать, лишь закручивая в неистовый водоворот, наполненный голыми, неприкрытыми эмоциями. Захлестывающих с головой и проводящих через радужную, слепящую до невыносимой боли призму сознания.
Он не знал, что с ним произошло, летел ли он, падал ли, тонул. Он был в непрерывном движении  - это было единственное, что он ощущал ясно и понятно. Остальное и знать он не хотел, жмуря глаза.
Все продолжалось удивительно недолго в этом извращенном, в смысле времени, мире. Падение, как это и должно быть, закончилось болевой вспышкой и невероятной тяжестью в некогда легком теле.
Отчаянно хотелось сказать что-нибудь крепкое, но губы не двигались. Вообще ничего не двигалось, пребывая в совершенно статичном состоянии. Но что-то в районе груди глухо и аритмично стучало, стучала, кажется, кровь в висках, покалывало кончики пальцев. Он осторожно, будто в первый раз вдохнул, и воздух обжег легкие букетом забытых запахов. Он дышал, совершенно точно, в груди мерно билось сердце, а голова работала, ещё не очень трезво, но вполне себе отчетливо.
Первой мыслью было, само собой, сомнение. Какую ещё гадость может выкинуть его персональный ад, даже он сам не знал, как не знал он и того, что с ним будет, открой он глаза. Все, что было за пределами его черноты, представлялось пугающим и извращенным в свой форме и цвете. Если не приближающиеся, а может, просто пробивающиеся через пелену голоса – он бы так и не решился открыть глаза. Веки никак, ни в какую, не желали разлепляться, оставляя капитана четвертой дивизии в сладком неведении.
Но открыть глаза все-таки пришлось. Сначала ему казалось, что он ничего не видит – количество ослепительно белого зашкаливало просто до невозможности. Никаких красок, будто бы его просто выдернуло из одного состояния и зашвырнуло в другое. Была тьма? Прекрасно, вот вам много света. Но буквально через пять минут глаза привыкли к обилию солнечных лучей и различили каменный потолок. Белый. Кое-где, конечно, не очень, видимо место, где он лежал, было довольно старым. Солнце проникало, казалось отовсюду – настолько светло было в этом месте. То ли это была комната, то ли пристройка – сил повернуть голову совсем-совсем не было. Оставалось только лениво моргать – копить силы на один поворот головы. Он прислушивался – если очень везло: он слышал море, бьющееся о скалы. Это был характерный шум, который он всегда бы узнал, ведь моряка тянет к морю. Неистово кричали чайки – как будто предвещая что-то, а что – он сам не мог понять. Шумели под силой ветра деревья, шорох их листвы был совсем близко. Иногда было слышны голоса проходящих рядом людей, то громко, как после праздника, то тихо, как на неспешной прогулке. Это было странно и непривычно, то, что он не мог просто встать и пройтись рядом. Его мир ограничивался кроватью и этой комнатой. Через какое-то время, когда солнечный свет пожелтел, а потом порыжел и выцвел в ярко-красный, а потом растворился, мир погрузился в монохромное свое состояние. Звуки вокруг стали отчетливее, резче, ветер задул сильнее, прохладнее, принося соленый запах моря, дым костров и аромат печеных лепешек.
То, что он ничего не ел, Саччи понял не сразу, а лишь тогда, когда организм соизволил проурчать и потребовать еды. Такая простая потребность вернула его мысли в нужное русло.
Где он и почему? И, главное, что с ним? Урчащий от голода живот явно говорил о том, что он, кажется, вполне в своем уме и ещё немного зависит от своих физических потребностей. Это было странно, ведь совсем недавно он про это и не думал даже. То, что это самое простое человеческое желание, его удивляло, будто бы и не было жизни до. Точнее её, кажется, совсем не было. Будучи оторванным от всего того, что его связывало воедино, взрослый мужчина ощущал себя мальчишкой без руля в голове. Без единого ориентира, без компаса и корабля.
Мысли, что занимали его голову, он в эту голову старательно пытался не пустить. Она тут же становилась каменной, а обрывки воспоминаний неизменно заканчивались накрывающей со всех сторон чернотой. И в связи с этим возникали новые вопросы, на которые нужен был немедленный ответ, но его не было. Все походило на пытку, а спокойствие, вызванное всем тем, что его окружало, куда-то улетучилось, уступая место тревогам ночного времени.
По-хорошему неплохо было бы поспать немного, но глаза, с таким трудом открытые, теперь не хотели закрываться. Он наконец-то собрал все силы и повернул голову влево. Весь день он, казалось, копил силы на это, а само действие заняло всего секунду, совершенное истинно на автомате. Глаза, привыкшие к темноте, различили большое полукруглое окно. Точнее просто арку, заменявшую его. Было видно луну – круглую и отбрасывающую дорожку на водную гладь. Слух его не обманул – море было совсем близко. Вокруг луны, мелкими белыми крапинками горели звезды, которые иногда закрывала листва стоящего рядом дерева. Ветер заставлял листья отбрасывать причудливые тени на стены и потолок, создавая изумительный танец светотени. Пока он был занят созерцанием всего этого разнообразия, Саччи сам не заметил, как уснул.
Ему всегда снились сны – связанные со всем тем, что его окружало. Сновидения всегда выходили длинными, красочными и запоминающимися: поутру можно было хватать товарищей под руку и самозабвенно рассказывать, что с ним приключилось. В этот раз он спал без снов.
Толком и разобраться не удалось – он, кажется, прикрыл глаза, всего на пару секунд, а когда открыл – солнце уже вставало, трещали кузнечики и птицы что-то чирикали. А ещё на него смотрели. И дело было даже не в профессиональной привычке постоянно подвергать себя опасности, просто, когда на тебя смотрят, нависая сверху и в упор, не заметить невозможно. Маленький мальчишка с визгом отлетел к другой стене, мигом забыв то интересное, что было написано на лице моряка.
-Па... паааап! – мальчонка куда-то выбежал.
«Ещё сплю?» - мысль неожиданно посетила голову.
- Никак нет, - взрослый голос раздался совсем рядом. Капитан четвертой дивизии снова открыл глаза и покосился направо – там, рядом с его постелью стоял человек. Высокий и загорелый, с классическим профилем и темными кудрявыми волосами, через которые немного пробивалась седина – он поглаживал козью бородку большим и указательным пальцем, а глаза, темные, как две маслины, внимательно и цепко оглядывали лежащего на кровати.
- Спокойнее. Я врач, - он предупредительно поднял широкую ладонь, заметив, как бывший пират пытается, если не встать, то хотя бы дотянуться до чего-нибудь колющего или режущего. Саччи сам себе не мог объяснить, что заставило его поступить так. Сойдясь на мнении, что это всего лишь привычка, он снова посмотрел на человека, представившегося доктором, и оставил попытки шевелиться.
- Хорошо, что вы не пытаетесь говорить, - откуда ни возьмись, в руках мужчины появился статоскоп, которым он тут же принялся слушать его, капитана четвертой дивизии, сердцебиение – это плохо может сказаться на самочувствии.
 За всеми этими махинациями с его забинтованными руками, ногами, телом в целом, он чувствовал себя тряпичной куклой, которая не в состоянии ничего сделать самостоятельно, ни единую мелочь. Доктор вежливо запретил ему говорить, но заботливо, как той же кукле, взбил подушки и помог немного привстать, чтобы видеть не только потолок, но ещё пол, стены, дверь, словом, куда больше, чем вчера.
- Ваше состояние наконец-то пришло в норму, - мужчина вздохнул, поглядывая на дверь, за которую держался тот самый мальчишка, что так неожиданно его разбудил, - я уже, грешным делом, оставил всякую надежду, что вы сможете поправиться.
Саччи моргнул и хотел устало, как всегда, потереть висок со шрамом, но на полпути рука перестала его слушаться и глухо шлепнулась обратно на кровать.
-Ч-черт, - звук собственного голоса резанул слух, настолько неестественно и сипло он звучал.
- Не советовал бы вам, - врач строго посмотрел на больного, - с учетом того, что вы три месяца лежали в коме, ничего хорошего не выйдет из вашего стремления поскорее встать на ноги, кроме расхождения швов.
Капитан четвертой дивизии опешил. Три месяца? Кома? Швы? Поток новой, резковатой информации был для него не просто в новинку, он будто взрывал голову изнутри, разрушая его внутренние дамбы, защищавшие порой сознание от очередного удара. За время пребывания в липкой тьме он неплохо научился их делать. Но сейчас каждое слово казалось слишком важным, чтобы забыть его, или пропустить мимо ушей.
-Как? – простое слово вышло скорее как бульканье, а сам пират закашлялся, чувствуя, как ломит все тело. Каким же слабым и ветхим оно казалось сейчас, всего через три месяца. Цифра пугала взрослого мужчину не меньше чем страшилки – маленьких детей. Огромный отрезок времени, вырезанный из его жизни – что произошло за это время?
- Не знаю, что бы с вами было, если бы мой сын и другие мальчишки не заметили вас в море, на обломке доски. Когда они принесли вас в дом, вы практически и не жили уже, количество потерянной крови было довольно большим.
Голос доктора был четким, но монотонным, таким, что приходилось заставлять себя слушать, чтобы не заснуть и уловить самую суть. Он тряхнул головой, чувствуя, как отросшие волосы падают на лицо. Обзор уменьшился, но это привело его в чувство.
- Надо сказать, я не особо надеялся на успех, но оперировал вас по всем правилам. Несколько дней состояние было просто ужасным. Вы пару раз приходили в сознание, но на четвертый день впали в кому. Собственно, так и прошли два с половиной месяца, и только неделя последнего была отмечена улучшением вашего самочувствия. И вот, вчера вы пришли в себя уже окончательно.
Доктор сложил руки замочком, не находя ничего, что хотел бы ещё сказать своему пациенту. Или ожидая новых вопросов. Сам Саччи не мог решить, что из всего того, что было в его голове, он хотел озвучить сейчас этому человеку. Три месяца. Попросить у него газету? Спросить о том, что ждет его? Где он? Как скоро встанет на ноги?
В глазах пирата, капитана дивизии, в конце концов, просто взрослого человека читалась давно забытая за столько лет растерянность. Она замирала где-то в глубине усталых зеленых глаз.
- Не думаю, что встать у вас получится скоро, - доктор покачал головой, - но не могу быть уверен, все зависит целиком и полностью от вас теперь. Мой сын присмотрит за вами, можете звать его, если вам что-то будет нужно. Привыкайте и постарайтесь скорее выздороветь.
И врач встал с плетеного кресла и направился к выходу. Когда деревянная дверь со скрипом закрылась,  капитан четвертой дивизий снова остался один.
Снова стрекотали кузнечики и дул свежий ветерок, но теперь это только раздражало. Хотелось немедленно встать и что-то делать, узнавать о команде, отце, всех тех, от кого он был оторван. Как они переживали его смерть, что скажут о его возвращении? Это нужно было выяснить немедленно, но он, как мешок из костей и мяса, лежал все так же на своей постели. Он ничего не знал о том, где он находился, но теперь он хотя бы знал сколько. И теперь он знал ещё одну важную вещь.
Командир четвертой дивизии пиратов Белоуса, «Улыбающаяся смерть» Саччи был жив, и с этим нужно было что-то делать.

Вам это будет интересно!

Последние новости