Дорога в совершенство

В МЕДИЦИНСКОМ ИНСТИТУТЕ

На крыше темно и морозно. Свежий снег хрустит и по-новогоднему таинственно сверкает бриллиантами равнодушных снежинок, преломляющих свет одинокого светильника на крыше соседнего здания, вторя калейдоскопической россыпи огней мегаполиса. Их пестрое сонмище, простираясь вниз и вдаль, на горизонте смыкается с другой бездной – откровенно доступным и нависающим прямо над тобой простором безоблачного космоса, созвездия которого уверенно противостоят пейзажу мерцающего города, но также и дополняют его. Плоская поверхность крыши выглядит фантастической обсерваторией для наглядной демонстрации фундаментальных сторон реальности, соединенных отрезвляющим холодом зимней ночи.

(Крыша ГНЦ, записано 20.12.2006 между 20.00 и 21.00)

***
В институте нечего делать: одно обследование с утра и весь день свободен. Но уйти не моги, должен быть на месте. БАльничный режим, однако! Хотя, прямо сказать, самые злостные нарушители больничного режима – тараканы в сортире и ртутные шарики от разбитого кем-то градусника, обнаруженные у меня в тумбочке. С шариками я как-то справился, но вот тараканы представляют собой серьезную демографическую проблему для всероссийского института. Однако эти первостепенные задачи не влияют на стремления старшей сестры уличить меня в попытке улизнуть на улицу, ибо сидеть без свежего воздуха и движения среди прямолинейных гомогенных пространств – пытка еще та! В том числе почти полностью отсутствует зелень: пребывание одинокого широколистого тропического растения в конце коридора, формой напоминающего школьный учебник по стереометрии, выглядит издевательством над самой идеей флоры и биоимплантации: невольно начинаешь сочувствовать бедняжке, стоящей возле огромного окна между клизменной и кабинетом научных сотрудников, вдали от нескольких своих собратьев, сгрудившихся в холле за углом возле телевизора.
За почти месяц пребывания в клинике я освоил и откомментировал обширную монографию по урбанистике второго жилища, несколько раз выспался днем, прослушал кучу мелодий по радио. Негусто.
Вчерашняя пульсация огней Москвы под натиском ясной погоды сегодня сменилась туманом, и Крылатские микросхемы жилых домов, равно как идущие меж кварталов полосы шоссе, светились размыто. Расположенный чуть ближе на другом берегу Москвы-реки спортивный комплекс дополнял импрессионистскую картину яркими мутными пятнами светового декора, идущего вдоль краевых арок.
Над городом туман. Вернее, не над городом даже, а в самом городе – туман был частью мегаполиса. Высотки едва заметны, пространство ограничено вдаль, а серое Ничто светится ровным блеклым светом, находясь там, где еще вчера величием простора являлся взору Космос. В новостях передали, что в Лондоне и того хуже: отменены авиарейсы и футбольный матч. Но здесь Москва, и в Москве снова тепло, а на крыше мокрый снег. И ветрено. Вчерашняя новогодняя идиллия снова сменилась полувесенней размазней, но теперь уже со снегом, а потому размазня грозится стать еще большей.
Надо чем-то себя занять – невозможно ведь ничего не делать! Я прошел на технический этаж с той стороны, где был выход на крышу – в холле этажа лежала аккуратно сложенная куча мусора, а возле противоположной стены стоял огромный операционный светильник без кожуха – старый, замызганный, списанный, а кожух, похожий на детский круг для катания с горки, валялся рядом. Я включил свет, и передо мной предстали замысловатые внутренности медицинского оборудования: тщательно скомпонованные плафоны, объединенные сетью силовых проводов и тонким тросом, движение которого приводило к одновременному изменению глубины посадки ламп во всех плафонах.
И тут я понял, что нужно делать! Причем «нужно делать» и «можно сделать» было в этот момент одним и тем же; потребность в двигательной и преобразующей активности стала единой. Я решил демонтировать прибор. Несмотря на свою древность, плафоны были как новенькие, а толстый слой пыли скрывал блестящую наружную поверхность устройств. Единственный инструмент, который был у меня – небольшой столовый нож. Сходив за ним и вернувшись, я принялся за работу. Демонтировав один плафон и убедившись, что лампа цела, я понял, что не знаю, куда его теперь девать. Я не знал даже, нужен он мне или нет – потребность была в самом действии, в наличии замысла и его осуществлении. Эргон в моих руках, испачканных пылью и чем-то вроде солидола, являл собой замечательное изделие, с круглой защитной пластинкой на трех пружинах со стороны лампы, очень стильное и вполне годное для натяжной системы в стиле «техно». Снаружи темно-коричневый блестящий плафон был окружен черной блестящей же треугольной рамкой с отверстиями для крепежа. И я решил его просто спрятать, а это стало еще одной моей задачей.
В холле было еще две двери: одна вела в коридор и какие-то обитаемые помещения медицинского назначения, другая – в собственно техническую зону, в мир труб, компрессоров, решеток вентиляции, электрических щитов, бетонных стен и уступов, а также других вещей, достойных быть прототипом шутера Doom-3. Иногда я туда наведывался – побродить с фонариком по темным лабиринтам, войдя с одной стороны безлюдной зоны и выйдя с другой. Включив свет в ближайшем помещении, я принялся искать, куда бы пристроить плафоны. Под низкой бетонной лесенкой нашел тупичок, и выбрал его. Откручивал по одному и относил в «тайник». Отвинтил шесть, потом надоело. Тросик спрятал там же, но в другом помещении.
И, наконец, я почувствовал усталость. Появление плана и работы стало чем-то внезапным в своей новизне и абсурдности, и весьма полезным в мире однообразия и безделья. Довольный собой, я вернулся в палату и лег спать.

(ГНЦ, запись 21.12.2006)

***
Обследование моего состояния в Институте шло как-то уж слишком неспешно, просто медленно. Всю позапрошлую неделю мне делали по утрам рентген, и все – целые дни я был предоставлен самому себе, уничтожающему скуку медитациями. Однако после почти месяца затишья был ударный завершающий период. Казалось бы, последняя неделя стала кульминацией моего пребывания в лечебном учреждении, и оно напомнило, что место, где я находился, называется больница, и корень этого слова – боль. Все, происходящее в последнюю неделю уходящего 2006 года, представляло собою несколько этапов, как бы символизировавших собою больничные круги ада, или некое чистилище, но ад этот был особого свойства: круги его являлись последовательной сменой состояний моего организма, состояний его самого в себе и его самого в способности реагировать на окружающее меня пространство, и то, что в нем происходило. Это как бы последовательность реинкарнаций, в каждой из которых ты обретаешь себя и с каждой из которых ты не согласен. И если раньше все было так или иначе связано с обыденностью повседневного бытия, погруженного в специфический больничный контекст, получившего определенный отрыв от привычного ритма забот и социальных связей, то теперь вынужденный разрыв этих связей просматривался в виду вполне конкретных физиологических состояний – немощей и преодоления этих немощей как устремленности в привычный мир общения и забот.
В самой последней диагностической процедуре предполагалось взять маленький кусочек моей плоти, и возможно это было сделать лишь посредством хирургического вмешательства. В воскресенье меня подготовили, а в понедельник отвезли в операционную, расположенную на одном этаже с моей палатой – запретный для простых смертных алтарь, где эскулапы приносят в жертву идеям здоровья тех, ради кого они приносят жертву. Поколдовав с моей спиной, молодой врач-анестезиолог (в Институте, как я заметил, работает очень много молодых специалистов) отключил мне все, что ниже пояса, после чего я попал на стол, и там уже знаток наркоза перевел меня в полудремотное состояние, во время которого я воспринимал все окружающее как сомнамбул. Сколько длилось действо – не помню, помню только ощущения энергичных локальных манипуляций с моей плотью в ее нижней части, и в итоге громкий утвердительный голос врача о том, что все закончено. Потом – короткий переезд в палату. Экспроприация части меня в пользу меня же и во славу науки была завершена.
Следующий этап – воспоминания из палаты, где я в полной мере ощутил, что значит «отключено все, что ниже пояса». Разрыв между переживанием неспособности и описанием неспособности здесь ощущается, наверное, наиболее сильно, и я не могу ручаться за полную адекватность описания пережитого в первый раз ощущения. Прежде всего, сильное впечатление произвело непосредственное осознание последствий обнаруженного физиологического состояния, как только врачебный и сестринский персонал удаляются, и ты остаешься один на кровати. Как только я перестал быть предметом внимания, пусть даже и профессионального, меня охватил легкий холодок покинутости, который едва отличим от чувства не то мнимого, не то реального холода в просторной палате – о том, что в ней хорошее отопление, даже не думаешь. Холодок создает сама обширность пространства, и уже от этого, более знакомого чувства, приходишь к догадке, что, может быть, у тебя озноб. Одновременно со всем этим обнаруживается привязанность к месту, и вот, констатируешь это как состояние растения.
Присмотревшись к себе, замечаю абсолютную невозможность пошевелить ногами, ощущать их и управлять ими: ноги есть, а сделать с ними ничего не могу. Хочу пошевелить пальцами, делаю какие-то волевые усилия сквозь полубред премедикации – и не могу. Менять положение в кровати оказывается возможным только руками, ноги же выполняют самые общие движения, но не слушаются, особенно колени, ступни и пальцы, заплетаются, а когда их распрямляю, то не знаю даже, в каком они состоянии, скрещенные или нет – поэтому стараюсь шевелиться меньше. Но неподвижность также мучительна – хочется активности; организм возражает против того, чтобы быть растением.
Я постоянно обнаруживал нечувствительные ступни ног не закрытыми одеялом, и, хоть и не чувствовал холода, от этого было неприятно. Я вспомнил, как когда-то, будучи сам лаборантом в реанимационном отделении больницы, видел, как лежавшие там старички тоже с отключенным после некоторых операций низом просили накрыть им ноги, хотя чувствовать холод они вряд ли могли, и догадался, что, наверное, это желание быть ухоженным, причем из всех подобных желаний особенное, замешанное на актуальном ощущении покинутости. А вообще, подобные чувства с трудом поддаются описанию, потому, что идут они откуда-то из глубины, и компенсировать их может лишь наше суперэго, если оно достаточно развито. Можно спорить о названиях и о том, существует ли суперэго, сила духа или что-то еще в том роде, и научно ли оно, но некая внутренняя сила, возникающая внутри тебя как бы из ниоткуда, переживается в критических для человеческой физиологии состояниях как нечто реальное и путеводное.
Хочется чем-нибудь себя развлечь, пытаюсь читать – и не могу: голова отказывается разбирать текст, вообще читать. Все те дни, пока я приходил в себя, остальные пациенты из палаты постепенно выписались. Один из них еще в воскресенье предложил увлекательный исторический роман о Чингисхане, но после операции сам процесс чтения поднимал со дна души какую-то вековую тоску и фундаментальное чувство покинутости, дополняемое почти идеальными геометрическими очертаниями окружающего больничного интерьера 70-х годов – совершенно без каких-либо цветовых, фактурных или рельефных различий – советское воплощение идеальных пространств Ле Корбюзье. Тоска в предельно прозаичном пространстве плюс физиологическая ограниченность анестезией. Остается только ждать.
Такое состояние продолжалось весь понедельник. Вечером я уже мог слегка пошевелить пальцами и, обрадованный этим, вскоре заснул. То, как ноги пришли норму – не помню, похоже, во время сна. Во вторник анестезия отошла, я мог вставать и ходить, и на новом, третьем, этапе я почувствовал, что с моим телом.
Когда ноги пришли в норму, дала знать о себе задница. Именно ею я лежал на пеленке, под которой была постелена оранжевая медицинская клеенка. Из задницы торчал большой плотный марлевый тампон, поддерживаемый неким подобием трусов из эластичной сетки, а из тампона – трубочка, и через эту трубочку по каплям вытекало почему-то жидкое содержимое того, куда трубочка была вставлена. Иногда в кишках происходили естественные процессы, и содержимое выходило через трубочку активней. Иногда это было можно сдержать, иногда – нет. Я напоминал себе удода, о котором в детстве мне рассказывал дедушка: гнездо этой птички загаженное и зловонное, а защищается она от непрошеных гостей разбрызгиванием собственных жидких фекалий. В течение вторника я засрал значительную часть своей постели, пол туалета в палате и в клизменной, немного – собственные ноги, и немного – тапки. Однако, будучи полным засранцем, при этом как-то умудрялся всякий раз убирать за собой.
К тому же задница нестерпимо зудела от произведенных с ней действий; под конец дня зуд стал особенно раздражающим и нестерпимым. В ночь на среду я почти не спал, с утра кое-как дождался открытия перевязочной, и там трубку из меня убрали. Я пришел в палату, все поменял, вымылся и в значительно большей степени почувствовал себя человеком. И «жить стало веселей».
Когда же моя задница почувствовала себя лучше, дала о себе знать высокая температура, что не редкость при хирургических вмешательствах. Начались антибиотики, жар-холод и, опять же, гораздо меньшая, но все же невозможность, соображать нормально. Плюс каждое утро контрольно-диагностическое, но все же шоковое, ковырянье в заду в качестве перевязки, приходившееся как раз на период завтрака, так что если завтрак не был съеден до перевязки, то после перевязки есть его уже совсем не хотелось. Так продолжалось среду, четверг и пятницу, когда утром, наконец, меня выписали.
Между тем, всю эту неделю сотрудники Института активно готовились к встрече Нового Года – распределяли роли Деда Мороза, Снегурочки и еще кого-то, готовили банкет и занимались другими, соответствующими празднеству, делами. В четверг вечером решено было устроить торжественное мероприятие в конференц-зале с большой дискотекой после него. Одновременно на период каникул шла активная выписка пациентов – медицинский центр заметно опустел, и я, по мере выздоровления, все более явственно осознавал себя среди огромных безлюдных пространств. Раньше безлюдность была заметна во всех помещениях преимущественно ночью. Но теперь еще было заметно, как смена деятельности людей меняет окружающее пространство: все стало как-то менее формально, дисциплинарно и более праздно, а видеть медицинскую братию в вечерних туалетах в четверг вечером было как-то непривычно.
Я спустился вниз – на первом этаже в конференц-зале люди, посвятившие себя кишкам, отрывались по полной программе. Уханье дискотеки как-то не вязалось с понятием «больничный покой», хотя эта дискотека и не была слышна в отделениях. Карнавальная культура вступила в свои права на территории научного центра. А, в конечном счете, не обошла стороной и меня, напомнив о том, что даже среди предельной прозы гладких стен и полов на железобетонной основе, койко-мест, расписания диагностических процедур и операций, штатных единиц и журналов учета сильнодействующих препаратов, технических служб и лабораторий, бельевых и стерилизационных комнат, может найтись место довольно курьезным событиям.
Побродив еще по коридорам, я решил заняться верным делом – лечь спать. Перед сном одним из завершающих штрихов картины моих переживаний вечера четверга стал укол антибиотика без обезболивающего (оно закончилось). Тупая боль пронзила меня от полупопия до пятки, а потом я почувствовал, как по телу распространяется особый жар, ощущение которого помогло мне заснуть.
Я спал и видел какие-то цветные сны, неизвестные мне интерьеры, где на стенах были узорчатые обои, а в помещениях обстановка, создающая впечатление человеческого жилья, не пустого и прозаического, определяемого койко-местом и срочностью пребывания, но какого-то более домашнего. И тут сквозь сон что-то громко стукнуло в одну из этих стен. Стукнуло еще раз, и я понял, что на самом деле это был удар в дверь шестиместной палаты, где я лежал на своей койке в гордом одиночестве, ибо последний пациент уехал еще в среду. В проеме образовался черный пошатывающийся силуэт, и сквозь дрему я заметил, что силуэт был мужской. Фигура качнулась, после чего с грохотом обрушилась теперь уже на дверь туалета в предбаннике палаты. Произнеся что-то невнятное, привидение вышло из сортира, прошло внутрь помещения по запутанной траектории и, подойдя к ближайшей ко мне кровати, рухнуло на нее.
Единственный вопрос, который был у меня в то время – это вопрос о том, удастся ли мне вновь заснуть. Но силуэт, взгромоздившись на постель полностью (как я мог заметить в ночном полумраке, на ногах пришельца были штиблеты), провернулся и довольно быстро затих. Приснившихся мне в остаток ночи снов я уже не помнил, зато сквозь полудрему заметил впоследствии нечто другое. Так, я различил, скорее, слухом, как несколько человек, кажется, двое, зашли в мою палату. И кто-то произнес что-то вроде «вот это номер!». Надобно заметить, что лежал я головой в проход, а «мужской силуэт» – головой в сторону стенки, и зрелище здесь было будь здоров: на соседних кроватях, но «вальтом», оказались «пациент» и, возможно, «доктор», нализавшийся в почти пустом институте в предновогоднюю ночь. Мне даже неясно было, заметил меня ночной пришелец или нет. Во всяком случае, вскоре над ухом я услышал мягкий щелчок и короткую вспышку, а затем еще один щелчок и еще одну вспышку. Поскольку все происходящее различалось сквозь сон, понять, попал я в кадр в качестве элемента композиции вместе с ночным визитером или нет, я также не смог. Красноречивость самой сцены осознавалась мною отчетливо даже сквозь сон, но, будучи утомлен событиями последних дней, отреагировать на нее мог не иначе, как формальным приписыванием ей логического значения «комично». Наутро на соседней койке никого не оказалось. О ночных событиях и персонах напоминали немного смятая постель и черный след от ботинка на краю простыни.
После утреннего осмотра, получив выписные документы и собрав вещи, я покинул Институт. Проходя мимо конференнц-зала, я заметил, как молодой палатный врач, только что дававший мне рекомендации для домашнего лечения, вместе с другими своими коллегами самоотверженно приводит конференц-зал в достойный вид, занося в него длинные ряды стульев.

(записано по свежим впечатлениям после выписки из ГНЦ 29.12.2006 между 18.00 и 19.00)

Вам это будет интересно!

Последние новости