Дорога в совершенство

ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ КАК ИДЕОЛОГИЯ
Идеологическое содержание лингвистической философии, как и всего неопозитивизма, маскируется принципиальной «антиметафизической» установкой, предназначенной не только для того, чтобы исключить мировоззренческий элемент естествознания, но и для того, чтобы исключить из содержания философии все «идеологические» элементы, могущие дать повод для социально-классовой квалификации. Но критический анализ в силах осуществить такую квалификацию путем выявления, во-первых, отношения лингвистической философии к морали и этике, во-вторых, ее отношения к религии и, в-третьих, выяснением социально-политических установок и ориентации, сказывающихся как в понимании самой философии, так и в ее отношениях с вышеупомянутыми социальными факторами.
От лингвистического анализа к «языку морали». В отношении лингвистической философии к морали обнаруживается определенное смещение акцентов по сравнению с господствующей в неопозитивизме 20—40-х годов эмотивистской интерпретацией этики. Исходя из введенного Огденом и Ричардсом  различения дескриптивного и эмотивного языка неопозитивизм утверждал, что моральные высказывания научно неосмысленны, а в моральном отношении выражают эмоции и оказывают эмоциональное воздействие на тех, к кому они обращены. Тем самым моральные высказывания оказываются средством эмоционально-поведенческой коммуникации, связанной с передачей содержательной информации, но несводимой к ней. В крайней форме этого противопоставления, встречающейся у Л. Витгенштейна, выражается мысль о формальной и полной несовместимости выражать своими средствами, чем своей структурой. Более того, анализ языка и мышления никогда не заменят социального действия науки и этики. «...Мы не можем написать научной книги, — писал он, — предметом которой могло бы быть нечто существенно возвышенное над всеми другими предметами. Я могу описать мое чувство метафорой: если можно написать книгу об Этике, которая действительно была бы книгой по Этике, то эта книга взорвала бы все остальные книги в мире. Наши слова, как мы используем их в науке, — это сосуды, способные только передавать значение и смысл, естественные значение и смысл. Этика, если она что-либо собой представляет, сверхъестественна, а наши слова выразят только факты; подобно тому, как чайная чашка будет содержать только чайную чашку воды, даже если бы я влил в нее целый галлон».
Как показано в марксистской литературе, эмотивизм в этике, с одной стороны, противопоставил этику науке, а с другой — превратил ее в вид апологетической пропаганды: «.. .от отрицания рациональности ценностных представлений эмотивисты переходят в конце концов к утверждению их иррациональности. Негативистский нигилизм по отношению к идеологии сменяется «положительным» цинизмом, становится оправданием «расчеловечивания» личности, совершаемого в практике обработки массового сознания». Естественно, что столь откровенная установка не могла не изжить себя довольно быстро. Сначала, в 40-х годах, происходит «смягчение» эмотивистских тезисов, вначале в плане установления связи моральной установки с «образом поведения» человека в обществе, затем — и признания возможности рационального обоснования моральных высказываний.
Однако существенное изменение в отношении к морали было осуществлено в рамках неопозитивизма как раз лингвистической философией. Суть этого поворота состояла в том, что место универсальной логической модели «эмотивного» употребления языка занимает описание повседневных языковых форм, используемых в тех или иных моральных ситуациях. И поскольку это использование составляет норму, становится возможным ставить проблему если и не истинности, то во всяком случае обоснования, рационализации, или, используя термин Р. Хеара (R. Hare), «универсализуемости» этических высказываний.
В результате лингвистические аналитики приходят к выводу о том, что моральные высказывания являются осмысленными, допускают возможность обоснования и социально обусловлены, связаны с общественной практикой.
Прогресс по сравнению с змотивистской этикой здесь очевиден. Однако как выглядит позитивное содержание этих установок? В чем состоят, согласно философии лингвистического анализа, осмысленность, обоснование и социальная обусловленность моральных высказываний? Социальная обусловленность в соответствии с традициями лингвистического анализа означает не что иное, как обусловленность практикой обычного языка. Поэтому «функция моральной философии... состоит в том, чтобы помочь нам лучше мыслить по вопросам морали, раскрывая логическую структуру языка, на котором выражена эта мысль», — пишет Р. Хеар. Осмысленность моральных высказываний в свою очередь связана с их прескриптивностью, т. е. способностью рекомендовать некоторое поведение. Как пишет А. Монтефиоре, «рекомендовать нечто не значит описать его, не значит констатировать некоторый факт или высказать утверждение о чем-то. Это значит дать положительную оценку». Поскольку же характер оценки определяется не фактами, а моральными убеждениями, «истинность оценочного суждения совершенно независима от каких бы то ни было фактических наблюдений вообще».
Наконец, обоснованность или рациональность морального высказывания состоит в том, что оно может быть «универсализировано», т. е. представлено в виде производного от общего принципа. Повторяя идею кантовского категорического императива, Р. Хеар писал: высказывание универсализуемо, если «оно логически побуждает говорящего высказать подобное же суждение обо всем, что полностью или в существенных аспектах подобно субъекту исходного суждения».
Таким образом, высказывания морального языка отличаются от научных (фактических) такими логическими особенностями, как прескриптивность и универсализуе-мость. Но они могут иметь значимость только при том условии, что прескрипция может быть сделана универсальной, т. е. если возможно примирение противоположных интересов, осуществима универсальная взаимная терпимость, а «фанатические идеалы», не допускающие такой терпимости, могут быть устранены.
М. Корнфорт справедливо считает, что такой оборот дела «неожиданно вытаскивает лингвистического философа из академического заточения и бросает его в самую гущу диспутов и конфликтов внешней жизни». Но в том-то и дело, что лингвистический философ, как лингвистический философ, принципиально не может решать содержательные проблемы морального идеала, моральной системы, морального выбора. Если он их и решает, то только как «частное лицо», и не в порядке своей профессиональной деятельности. Как моральный философ, он ограничивает свою деятельность только предварительным анализом языка морали, так же как логический позитивист ограничивает себя логическим анализом языка науки. Но подобно тому, как за логическим анализом языка науки лежит определенная гносеологическая и мировоззренческая концепция — мы знаем уже, что это субъективный идеализм и агностицизм, — так за лингвистическим анализом языка морали лежит строго определенная социальная концепция — либерально-буржуазный индивидуализм.
Уже тот факт, что необходимым условием универсализуемости моральных прескрипций являются примирение противоположных интересов и устранение «фанатизма», такого примирения не допускающего, дает нам ключ к решению проблемы социальной обусловленности лингвистической философии. Это философия, рассчитанная на сохранение существующего строя. В то же время сохранение это мыслится именно как осуществление либерально-демократических мер, не подразумевающих, как то подразумевает фашизм, насильственного подавления несогласных. Лингвистический философ апеллирует к «человеку как человеку», к его желаниям и склонностям, понимаемым как «желания и склонности рода человеческого». И естественно, что возможности примирения интересов выступают весьма ограниченными: так, согласно Хеару, речь должна идти о примирении интересов отдельных индивидов, например курящих и некурящих, достигаемом учреждением для них раздельных вагонов. Но ведь мораль — социальное явление, касающееся не только отдельных лиц, но прежде всего классов. И господствующие установки общественного сознания, в том числе и моральные установки, — это установки господствующего класса. И примирение здесь возможно далеко не всегда; причем оно невозможно прежде всего в глубочайших и значительных вопросах общественного бытия человека. Следовательно, в основе этической концепции лингвистических аналитиков лежит моральный аргумент, согласно которому, как пишет М. Корнфорт, «осуществление идеалов морально оправдано только постольку, поскольку оно не задевает существующих интересов. Но если социальные идеалы на деле связаны с интересами, то отсюда следует, снова и снова, что такое моральное рассуждение сильно склоняется на сторону социального status quo».
Лингвистическая философия и религия. Лингвистический анализ в этике признает решающие отличия языка морали от научного языка, состоящие в прескриптивном характере первого. Но эту свою черту язык морали разделяет с религиозным языком. Этот «факт» установил еще Витгенштейн, заметивший в своей «Лекции по этике», что писать или говорить по этическим и религиозным вопросам — значит «наталкиваться на границы языка (run against the boundaries of language). Это толкание в стены нашей клетки—совершенно, абсолютно безнадежное занятие». Но тут шла речь о научном языке, на котором только и может говорить ученый. Желая — в этике или в религии — сказать что-то о ценности жизни, об абсолютных благе или ценности, думает Витгенштейн, мы ничего не добавляем «к нашему знанию в каком бы то ни было смысле. Но это — свидетельство тенденции человеческого духа, которую я лично не могу не уважать».
Но в таком случае логично принять — в особенности если учесть изменения в доктрине Витгенштейна, связанные с принятием концепции «языковых игр», — существование специальных языков морали и религии. Мы уже говорили о языке морали. Аналогично лингвистическая философия трактует религиозный язык.
Правда, Витгенштейн настаивал на несовместимости научного и религиозного языков, подчеркивая, что религиозные высказывания не могут осмысленно противоречить научным. Но уже Р. Брейтуэйт в своей работе «Взгляд эмпирика на прироту религиозной веры» утверждает, что «для философа-эмпирика объяснять применение религиозного утверждения, взятого отдельно от других религиозных утверждений, не более необходимо, чем придавать значение научной гипотезе, изолированной от других научных гипотез». Иначе говоря, принимается не отдельное религиозное высказывание, но система религиозных высказываний, религиозный язык как некоторое целое.
Но принятие этого языка, как доказывает Джон Уисдом, подразумевает веру в бога как неотъемлемую часть мироздания. Рецензируя изданный позитивистом А. Флю и теологом А. Мак-Интайром сборник «Новые очерки по философской теологии» (1955), он писал, что в книге ставится главным образом вопрос о логическом характере таких вопросов, как «существует ли бог?», а вовсе не сам этот вопрос. «Являются ли они фактическими вопросами? И если так, то какого рода факты поддерживали бы утвердительный ответ, а какого рода — отрицательный? А если это не фактические вопросы, то какого рода это вопросы? Возможно, это вопросы, требующие не столько исследования, сколько решения?». И он сам отвечает на вопрос в последнем смысле: необходимо решение, причем «метафизическое». «Я готов признать, — пишет Уисдом, — что метафизика здесь не менее опасна, но менее излишня, чем обычно». Ибо «наша метафизическая невинность в этой сфере уже утрачена», т. е., попросту говоря, уже имеется широко распространенное религиозное миросозерцание. И во-вторых, религия, подобно математике или расписанию поездов, не нуждается в доказательстве ее философских оснований. «Математики не нуждаются в философии математики, а те, кто спрашивает о времени отправления поездов в город, не должны заботиться о философии внешнего мира. Но тогда их вопросы принадлежат к тому типу, которым мы полностью владеем», в частности и в религии. Философские же основания принимаются на веру, подобно тому как математик принимает на веру правила исчисления или путешественник — движение поездов.
В то же время, принятие определенной — религиозной— картины мира необходимо для использующего религиозный язык. «Мне представляется, — пишет Уисдом, – что некоторое верование относительно того, каков мир, принадлежит к сущности религии». Но на каких основаниях мы принимаем эту религиозную картину мира? По Уисдому — просто на основе чувства; С. Тулмин апеллирует к морали, считая, что предельные проблемы морали может решать только религия. «...В тех вопросах долга, которые не могут быть далее обоснованы с точки зрения этики, именно религия должна помочь нам... Во всех указанных случаях, следовательно, ответы религии являются значащими даже тогда, когда ресурсы этического обоснования исчерпаны». Таким образом, крут замкнулся. Мировоззренческая «нейтральность» логического позитивизма, выразившаяся в «уравнении» прав религии и научного атеизма как равно «метафизических» построений, переходит в лингвистической философии в примат религии в «практических» вопросах. Подобно тому как у Канта формализм категорического императива породил «постулаты практического разума» — свободы воли, бессмертия души и бытия бога,— так и формализм лингвистической философии логически приводит к религии, к фидеизму, «который стоит во всеоружии, располагает громадными организациями и продолжает неуклонно воздействовать на массы, обращая на пользу себе малейшее шатание философской мысли».
«Она оставляет все, как оно есть». Говоря о своей философии, Л. Витгенштейн произнес знаменательные слова: «Философия никоим образом не может вмешиваться в действительное использование языка; она может, в конечном счете, только описывать его. Ибо она не может дать ему какого-либо основания. Она оставляет все, как оно есть». И дело не ограничивается языком или математикой, о чем непосредственно говорит Витгенштейн. Речь идет о философии, как таковой, в принципе отгороженной от мира, от общества, от классовой борьбы. Конечно, сами философы-аналитики участвуют в общественной деятельности (как правило, примыкая к либералам или лейбористам); М. Корнфорт отмечает, что они «в большинстве своем прогрессивно либеральны в своих практических взглядах— типичная позиция профессиональных работников в Британии». Но как философы они выступают во всех социальных вопросах с позиции «как оно есть», позиции сохранения status quo. И в ряду соперничающих философских концепций современного буржуазного общества, взаимно друг друга дополняющих, лингвистическая философия занимает немаловажное место: это форма умеренного мировоззренческого скептицизма, призванного пролить изрядную порцию масла на бушующие волны социальной борьбы современности. «Она, — пишет М. Корнфорт, — выражает взгляд якобы просвещенного здравого смысла, преуспевающего, в силу своих способностей, в своей области, и оставляющего другим преуспевать в своей, веря, что если каждый будет так поступать, то у всех все будет ладиться в духе взаимной доброй воли и компромисса... Это взгляд, который имеет довольно глубокие социальные корни в Британии» Неудивительно, что «сейчас этой философии покровительствуют, ее ободряют, и она полностью господствует в британских университетах».

Вам это будет интересно!

Последние новости