Дорога в совершенство

Старенький автобус подбрасывало, мотало, и Маша послушно моталась вместе с пассажирами этого убогого транспортного средства. В стекле двоилось лицо молчаливой инфернальной её собеседницы. Маша не любила своё отражение. Она вообще относилась к себе крайне скептически. Иная женщина считала бы свою кожу нежной и чувствительной, а Маша раздражалась от того, что лицо ее вспыхивало мгновенно, покрываясь неровными пятнами стыда или радости, и с детства ни одной эмоции не могла она скрыть от окружающих.

— Что, подружка, будем дальше жить? — обратилась к стеклянному двойнику Машенька.

Прокопьевск, куда она перебралась, еще не оправившись от страшных событий, по сравнению с Троегорском был вполне цивилизованным городком: 3 автобусные линии, случались и такси, на площади остался стоять памятник Ленину, а рядом с теткиным домом — библиотека, куда Маша устроилась на работу. В иное время Маша сумела бы соединить приятное с полезным, под хорошее настроение перечитывая любимого Александра Сергеича, а под плохое подхватывая свежий томик Дарьи Донцовой. Нынче же, не выходя из странного состояния не то транса, не то полусна, Маша механически выдавала книги редким читателям.

После того, как погиб в автокатастрофе красавец Серёга, жизнь для неё как будто остановилась, а когда выяснилось, что он был не совсем её муж, а удачливый альфонс-двоеженец, Маша просто захлопнулась, как раковина. Если бы не дочка, легла бы на диван и уснула навсегда. Она почему-то была уверена, что способна именно так уснуть, когда не надо больше просыпаться. Но дочке нужно готовить завтрак, провожать в школу, гладить, стирать... И Маша существовала без чувств, без мыслей, с сердцем, разбитым вдребезги на мелкие, кровоточащие болью и обидой осколки.

Обычно она крутилась между домом и работой, ездить было некуда, незачем и не к кому. В тот день, который должен был стать ещё одним в цепочке не то дней, не то сумерек ее жизни, неожиданно в библиотеку позвонили из районной больницы — Машину тетю увезли на «скорой». И вот, привычно ссутулившись, Маша тряслась в автобусе. Ей всегда хотелось казаться понезаметней, 180 сантиметров роста пригодились бы, если бы скромница-отличница подалась в манекенщицы, а так...

Действительность расплывалась перед ее глазами в безликое близорукое месиво. На стильные очки денег не было, а нестильных она стеснялась, и сейчас они лежали в библиотеке, рядом со стопкой неподшитых газет.

— Ты чё уставился, мужик? Тебе здесь «Поле чудес» или где? Ага, Якубовича видел? Это я! За просмотр деньги платят! Маш, хочешь, я его выкину из автобуса? Или в морду дам?

С трудом выбираясь из туманных мыслей, Маша не сразу поняла, о чем говорил сидевший рядом сосед в синей куртке с надписью «Адидас». Оказалось, о другом пассажире, который якобы неприлично пялился на даму. Маша всмотрелась в громкого соседа. Что-то в его облике было такое... смутно-знакомое...

— Нет-нет, что Вы, прошу Вас, не беспокойтесь. По правде говоря, я его и не вижу, — растерянно улыбнулась Маша.
— Слушай, ну, ты чё как не родная? Правда, что ли, не узнаешь? — озадаченно спросил сосед в куртке.
— Не узнаю. А Вы кто? — неожиданно для себя спросила Маша.
— Не «Вы», Маш, а «ты»! В глаза мне смотреть! В глаза! Что? Не получается? «Мояяя лилипуууточка, приди ко мне, побудем минуточку наедине!» — с довольной улыбкой на физиономии пропел обладатель фальшивого голоса. — Как я тебя этой песенкой доставал когда-то в школе, а?
— Ми-и-иша? Князь? — неуверенно пробормотала Маша, — спасибо Вам... нет, тебе... Спасибо за защиту, я...

Она так не привыкла, чтобы кто-то её защищал. И ей так сильно захотелось, чтобы кто-то прямо сейчас начал её защищать, оберегать и лелеять, что она не выдержала, и её глазамгновенно наполнились слезами.

— Подруга, ты чего это? Из-за Лилипуточки? Да брось ты, сколько лет прошло! А как же тебя дразнить было, если ты из всего класса только на Серёгу Блинова и на меня смотрела снизу вверх?

Маша тяжко вздохнула и вдруг, неожиданно для самой себя выложила ему всю ту невероятную историю со счастливой якобы семьёй, сожжённой «Волгой» и раскрывшейся бездной обмана.

— Да-а, досталось тебе... Ладно, Машка, все проходит и это пройдет. Как дочка-то? Есть у вас средства на тетрадки-шоколадки?
— Миш, ну какие средства в библиотеке?! Там только книжки. Да и раньше средств никаких особых не было.
— Чтоб крутой мужик да не заныкал... Ты хоть искала?
— Искать незачем, все, что было, Серёжа нам отдавал. Чтo зарабатывал, — Маша запнулась и дрожащим голосом продолжила, — что от той жены утаивал, то нам и приносил. Вот и все средства.

Михаил Верейский по кличке Князь и не предполагал, что повторное знакомство с Машей и выяснение всех обстоятельств пройдет так легко. Думал сначала зайти к ней в библиотеку, но — вот смех-то! — не смог. Представить не смог, как припрётся в библиотеку с татуировками на руках, тут же выдававшими в нем сидельца. А выйти на Машу надо было позарез. Денег ему остался должен Серёга, больших денег. Дошёл до Михи слух о странном Серёгином наследстве в Австралии, о его странной гибели. И вот одно с другим чертовски не сходилось. Как если бы играть в преферанс неполной колодой, никак 10 взяток не набирается. Поначалу попробовал Князь поговорить с официальной вдовой, но кроме истеричной матерщины ничего от неё не добился. Тогда-то и решил он поехать в Прокопьевск....

«Она наивная или дура? — крутилось в голове у Князя, пока он выслушивал давно знакомую ему историю Машиной жизни. — Ну, Серёга! Как же ты мог так с ней? Машка ж всю жизнь была не от мира сего... Вот черт, а бабки-то нужны до зарезу. Куда ж ты их, а?»

— Стало быть, нет Серёги. Н-да, дела-а-а. А сейчас ты куда?
— В больницу, к тёте. А ты?
— Дела-а-а... А я в тоже больницу. Другана навестить.

Маша убедилась, что с тётей ничего страшного не произошло, а сбежав по лестнице вниз, обнаружила, что вновь обретенный одноклассник ждал её в вестибюле. А потом они гуляли вместе по больничному парку. Прозрачный зимний воздух будоражил кровь. Маша звонкой девичьей нотой смеялась грубоватым шуткам Князя, декламировала «Мороз и солнце, день чудесный» и делала вид, что совсем-совсем не мерзнет в пальтишке «на рыбьем меху». Впервые в жизни она жалела, что не было с ней хоть каких-то очков, так хотелось видеть и заснеженные ёлки, и солнце, уходящее в закат, и смеющиеся глаза старого знакомого — не привычно-расплывчато, а четко, фокусно. Ведь и её собственное ощущение жизни начало фокусироваться.

«Странная она всё-таки, как пыльным мешком ударенная, — от этой мысли Князь даже загрустил, — разговаривает не по-людски, одета не по-человечески. А Серега сох по ней. Трепетная, говорил, нежная...»

Стемнело, похолодало, гулять стало никак невозможно, и тусклым голосом Маша объявила, что ей пора домой. Миха, взяв её под руку, не спросил, а утвердил: «Я провожу». Он хотел осмотреться на месте, прикинуть, где бы мог быть тайник. Всю дорогу он придумывал, под каким предлогом будет напрашиваться в гости, но когда они подошли к Машиному дому, она бесхитростно пригласила его отужинать.

— Дочка-то меня не испугается?
— Она сегодня у подружки. Сутками напролет репетируют спектакль к Новому году, костюмы мастерят.
— А ты не боишься впускать в дом малознакомого типа?
— Мало? 10 лет — это мало? Ми-иш, ты что? Помнишь, ты мне в ранец мышь кинул? А я визжала на всю школу, Лилипутка Гулливеровна. Мы будем сейчас ужинать, и, может быть, я тебя даже не отравлю... из запоздалой мести, — смеялась весело Маша.

Сидя за столом в старой кухоньке, Михаил наблюдал за бывшей одноклассницей. Возраст и беда, конечно, никого не украшают, но этот ласковый открытый взгляд, мягкий голос, чудесная в своей несмелости улыбка... И какая-то трогательная беззащитность — в каждом её жесте, слове, повороте головы.

— Миш, ты макароны любишь? Хотя, у меня все равно больше ничего нет...
— Машуль, я сейчас, я быстро!

Миха уже и забыл, что он шел в Машин дом искать тайник. Почему-то ему до зуда в ладонях захотелось наоборот — швыряться деньгами, приносить в дом игрушки, шубы и контактные линзы. А пока он завернул в ближайший супермаркет и скупил все, что требовалось для украшения макаронного ужина.

Через 15 минут они уже вовсю вспоминали детство, запивая макароны и принесенную вкуснятину настоящим «Кьянти».

— Никогда я не понимал этого: Новый год, Новый год. Чего хорошего? Отчим заставлял меня в лес ездить, ёлки рубить, а потом на базаре продавать. Все радуются, как дураки, а я рублю и продаю, рублю и продаю. Говорят, детишкам много-много радости. А где она, радость-то эта? Паскудство одно. Вот так, значит, за незаконную вырубку леса и замели. А там уж все как положено: срок, зона. И пошло... и поехало... Кликуха вот школьная в ход пошла... Князь, Князь... А что Князь, почему Князь?
— Да ты что, Ми-иш! Про князя Верейского не помнишь? «Дубpовcкий» же...
— Не-а.
— Как? Ты что, Пушкина не читал?
— Маш... Ничего этого не было в моей жизни, понимаешь? Ни Пушкина, ни музыкальной школы, ни подарков под подушкой. Только ёлки колючие, будь они неладны... Да и кроме ёлок... Эх!

Боль и жалость, душившие Машу, стали почти нестерпимы.
— Бедный мой! Знаешь, Миш, а ведь я орала тогда, потому что боялась тебя, а вовсе не мышь! Боялась до обморока. Не слушай меня, я отвыкла от мужчин. И в голове так шумит... Я сейчас такие глупости буду говорить, представлять, как все это будет. Я теперь знаю — Новый Год, ёлка с игрушками, и мешок подарков у кровати, и шоколадка на тумбочке. И вот ещё что...

Маша сорвалась с тaбуретки и потащила Мишку в комнату. Она мигом разобрала диван и включила ночник. Спохватившись, вытащила надоевшую за день заколку, и по ее плечам ворохом рассыпались густые светлые волосы. Миха вдруг почувствовал, как в глазах защипало...

«Чушь... Какая же чушь — бабло это...Провести бы сейчас рукой по Машкиным волосам — вот где настоящий кайф. Прав Серега, они шелковые, и такой запах...» Eдва касаясь пальцами, с бережной осторожностью, как с раненого, Маша сняла с него все, что было сейчас ненужным... Руки дрожали, так давно она не прикасалась к сильному мужскому телу, не слышала гулкого ритма взволнованного сердца. Только бы не растеряться, не смутиться...

Рука скользнула вниз, нащупав единственно желанную в этот момент твердь. Маша взяла ее в руки — книжка всегда лежала возле дивана.

— Ну, слушай, — выдохнула она. — «Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русской барин, Кирила Петрович Троекуров...»

Вам это будет интересно!

Последние новости