Дорога в совершенство

 Легенда к игре "За Талиг!". август 2010 

действовавшие лица-игроки:
Барон Олаф фок Готарфестунг – Василий *Коган* Дубинин
Капитан граф Отто фок Гросервег – Данил *Командор* Шайкин
Герцогиня Анна ди Кордо, она же синьор Алессандро Корвелли – Александра *Кобра* Фандеева
мэтр Волпе Веччиа – Андрей *elder fox* Брагинский

«Создатель храни Дриксен, Создатель храни Кесаря!»

Замок Готарфестунг стоит в северо-восточных землях кесарии Дриксен. Старый замок среди бескрайних северных лесов, где водиться огромное число белок, волков и медведей. Замок и несколько маленьких затерявшихся в лесах деревушек – все родовое имущество баронов фок Готарфестунг. Но доблестные и гордые бороны никогда не забывали о великой славе, которую в свое время стяжал на поле битвы их славный предок четыре сотни лет назад. С тех пор бороны фок Готарфестунг не отличились ничем, кроме пристрастия к пиву, деревенским девкам и охоте. Олаф, шестой сын старого барона, в свои двадцать пять лет уже преуспел в традиционных для фок Готерфестунгов дисциплинах, и явно достиг всего, что было возможно достигнуть в потреблении пива, порче девок и охоте на медведя, и уже второй год не мог найти себе место и применения в славном баронстве. Его хандру усиливала затянувшаяся болезнь отца, который так и не сумел организовать младшему, но любимому сыну ни приличной женитьбы, ни зачисления в какой-либо приличный полк Его Величества Кесаря. Из старших братьев, не погибших в лапах медведя и не умерших от утренней хмельной лихорадки, у Олафа осталось двое. Наследником был заносчивый старший Клаус, управлявший баронством. А средний Рогги, давно уже сделал себе, небывалую для фок Готерфестунгов, карьеру на церковном поприще. Он был аббатом ближайшего к баронству монастыря. Матушка Олафа скончалась родами, дав жизнь самому Олафу. Она была громогласной своенравной женщиной, по рассказам отца и братьев, и, по убеждению, Олафа просто святой. Совсем тесно в родовых землях Олафу стало со смертью отца, который тихо скончался, оставив младшего сына один на один со старшим Клаусом. Здраво рассуждая, со свойственной уроженцам северных земель обстоятельностью, Олаф понимал, что Клаус еще может в скором времени не вернуться с охоты, особенно если помочь бедному загнанному вепрю или несчастному мишке отомстить обидчику. В чем в чем, а в свое силе Олаф был уверен, а Клаус был не таким уж хорошим бойцом. Но вот с Рогги Олафу было точно не справиться, а случайности в аббатстве были крайне незначительными, и свирепых вепрей в стенах монастыря не водилось. Да и грех это, поднимать кулак или бревно, не говоря уже о мече, на святого отца, а Олаф был честным и искренне верующим эсператистом. Перспективы стать владетельным бароном для него явно не было, особенно если учесть, что жена Клауса наконец родила тому мальчика. После пяти девочек, Создатель одарил прекрасную Рюнхильд сыном. Хотя у Олафа было стойкое подозрение, что не столько Создатель виной этому счастью для всего рода, сколько та ночь, которую Клаус провел в монастыре в гостях у брата, а сам Олаф в спальне Клауса. По срокам вроде бы совпадало.

Сложив все это вместе, замешав полученный компот на половине бочонка пива, Олаф заявился к старшему брату и потребовал у него бумагу о праве на титул, в придачу к этой бумаге были потребованы фамильный дедушкин меч и конь. Брат, скрепя сердце, выдал младшенькому бумагу и разрешил забрать с собой уже десять лет таскаемую Олафом железку и молодого бочкообразного коня, также служившего Олафу последние два года. С этим барон Олаф фок Готарфестунг отбыл на поиски лучшей доли, лучшего пива и девок. Надо заметить, что Клаус, проводив вместе с десятком стражников Олафа до границ баронства, вернулся в замок, и с легкой душой опорожнил в этот вечер не менее бочонка лучшего в этих краях пива. И утреннее похмелье принял с эсператиским смирением, как воздаяние за избавление от непутевого братца.

Олаф же направился на юг, где по рассказам редких гостей старого барона был славный Эйнрехт – столица кесарии, война и не было присущей родному баронству скуки. Путь от таверны к таверне, был для Олафа путем паломника. Небольших средств, позаимствованных у Клауса, без его на то ведома, хватило на это путешествие. В кости Олафу везло, а в случае невезения, помогал и древний обычай, обвинить обидчика в мухлеже и набить тому морду. Пару раз пришлось иметь дело с дворянами, которых удалось почти без потерь прирезать в честном бою. В общем Олофу везло, но деньги по прибытии в столицу все-таки закончились.
Олаф мог бы закончить свой жизненный путь на пиках городской стражи, или же в темной подворотне на ножах обиженных им товарищей по костям, столица не терпела деревенских нравов и вольностей в трактовки результатов игры, но вмешалась явно покровительствующая молодому барону фортуна.

В роли посланника судьбы выступил случайный собутыльник Олафа, капитан набираемого Его Величеством Кесарем полка мушкетеров, для усиления южной армии, на границах с Талигом. Капитан после очередной, кажется одиннадцатой, кружки пива, бывалым взглядом по достоинству оценил стать и живость характера барона фок Готарфестунг, и предложил молодому дворянину патент корнета и зачисление в его роту. Решив, что королевское жалование и присущие войне трофеи есть более надежный источник средств, чем переменчивая удача игрока, Олаф принял предложение, и попойка переместилась уже в казармы. Утреннее головная боль, непередаваемо неприятный звук горна за стенами и непонимание где он находиться и, что было вчера, стало первыми ощущениями барона, которые ознаменовали собой начало плодотворного, пусть и не всегда счастливого союза борона Олафа фок Готарфеестунк и армии Его Величества Кесаря.

Капитан и Граф Отто фок Гросервег был из породы тех, прославляемых в новомодных столичных романах, «людей войны». Если еще лет триста назад на полях сражений благородные дриксенские дворяне на мощных скакунах в блеске лат неслись на врага, наклонив копья и подняв щиты с родовыми гербами, то в эпоху регулярного строя и артиллерии настоящей королевой сражений была пехота. А дриксенское дворянство умело служило сей прекрасной даме с упорством и обстоятельностью, свойственным их национальному характеру. Прославленная в боях, известная всем Золотым землям своей стойкостью, слаженностью и маневром, дриксенская пехота ценилась как Кесарем, так и союзными ему странами. Кесарь как истинный благородный рыцарь был не ревнив, и частенько одалживал своим друзьям свою королеву полей, и пехотные каре шли в бой уже под знаменами союзников. Но и сама властительница битв была дамой ветряной, и «свободные роты», а иногда и полки или даже армии, с позволения Его Величества, отдавали свои таланты сопредельным государям за звонкую монету. В огне схваток, в дыму мушкетных залпов и в неизбежном как Закат для грешника грабеже захваченных территорий и городов выковалась новая порода истинных военных. Продающих свою верность и военное умение по контракту и измерявших воинскую удачу не в подвигах, а в вырученных в боях золотых монетах. К этим рыцарям мушкета и кошелька принадлежал граф Отто фок Гросервег. Еще в детстве он проявлял все необходимые военному качества: твердую руку, холодный расчетливый ум, и достойное восхищение умение получать от победы над врагом максимальную выгоду. Его три старших брата не отличались такими талантами и бредили рыцарством и подвигами. Сам же юный Отто сколотив из таких же, но менее благородных сорванцов дружину обложил посильным налогом детей соседних деревень и даже замков, и не знал недостатка в так ценимых в детстве сладостях, игрушечных мечах и лошадках и в любом возможном фураже и провианте, за счет защищаемых им от беззакония территорий. Южные пределы кесарии Дриксен были богаты как плодородными землями предгорий, так и прекрасными девами и претендующими на их благосклонность молодыми дворянами. Знакомство с благородной и прекрасной баронессой цуг Дюсельштрампф, четырнадцати лет отроду, стало для Отто поворотной точкой судьбы. Молодая южнодриксенская красавица еще не так хорошо разбиралась в жизни, как следовало, и в девичьих грезах ей приходил ни известный всей округе тринадцатилетний четвертый отпрыск графов фок Гросервег, приходившийся ей кузеном, а восемнадцатилетний корнет рейтар Магнус фок Гелерфрош, наведывавшийся в родовое поместье Дюсельштрампфов с удручающей Отто частотой. Сам Отто привыкший, что именно он является главным властителем девичьих сердец на сотню бье вокруг, не мог перенести такого пренебрежения к своей персоне и влюбился в непокорную Марту цуг Дюсельштрампф. Любовь может окрылять юношей, толкая их на подвиги и свершения, но холодный разум Отто слегка подогретый безответными чувствами толкнул его на логичный с его точки зрения поступок. Он предположил, что подробное объяснение диспозиции корнету Магнусу в купе с его сломанными ногами отвратит фок Гелерфроша от прелестей Марты. А та в свою очередь, пострадав несколько месяцев, обратит свой взор и страсть на достойного во всех отношениях юношу, коим считал себя сам Отто. Но поединок между влюбленными жеребцами из обыденной драки превратился в трагедию. Избиваемый Отто и его друзьями корнет выхватил свой палаш, и тут же получил по голове дубинкой. Отто очень не любил, когда на него или на кого-то из друзей направляют длинные острые предметы и в порыве гнева не рассчитал удар. Корнет Магнус погиб во цвете лет, за любовь Отто к прекрасной даме, какую сам корнет считал очередным приключением, и не относился к ее чувствам с должной серьезностью, в отличии от ее, прекрасной дамы, постели, к коей явно имел серьезную симпатию.

Утаить произошедшее несчастье не удалось, и семья Отто выплатив положенную виру семье погибшего сердцееда, решила, что похождениям своего непутевого недоросля надо положить конец. И Отто отправился в монастырь. Послушником монастыря святого Клауса, в горах южной дриксии. Сказать, что юному Отто в монастыре не понравилась – не сказать ничего. Два года прожив в обители, восемь из двадцати четырех месяцев он провел в одиночной келье на хлебе и воде. Отец настоятель не был знаком с логикой и верил большее своим монахам, чем логическим доводам, которые приводил в пользу своей невиновности молодой послушник. Любые предприятия и задумки, начинаемые Отто, разбивались об презумпцию виновности, а ложь на исповеди не давала необходимых результатов.

За две недели до принятия пострига, в гостеприимном доме монастыря святого Клауса остановился отряд солдат, идущих на соединение с войсками, охранявшими границу с бергерами. Отряд был набран из бывалых воинов, служивших Кесарю за золото, также как и другим сопредельным государям. На этот раз им предстояло резать горцев, так ненавидящих дриксен, что они отдали себя и свои горы еретикам из Талига. Отряд простоял в монастыре четыре дня и ушел. После ухода солдат настоятель был очень озабочен тем, что нигде в монастыре не смогли найти молодого фок Гросервега, ни его вещей, ни золотой храмовой утвари.
Став военным и искателем удачи Отто фок Гросервег явно напал на предназначенную ему судьбой стезю. За два года в приграничных стычках с бергерами он получил неоценимый опыт, первое ранение и военные навыки. Отто был хорошим сыном, и каждые полгода писал своей матушке о своих подвигах во славу Кесаря, но не называл настоящих названий и имен, дабы родичи не отыскали и не помешали жить своей жизнью. Заодно эти письма не позволяли никому усомниться, что он жив, и лишить его единственного наследства – титула.

Дальше судьба Отто сложилась так, как она складывается у удачливого, но не чрезмерно солдата вольных рот. Военная компания в Гаунау призвала к себе многие свободные роты, одной из них была и рота, к которой примкнул Отто. Там он впервые познакомился с настоящей регулярной войной. Регулярная война понравилась Отто, а он понравился регулярной войне. Привыкнув еще в бергерских горах к неожиданной смерти рядом с собой и не загадывая дальше двух недель вперед. Отто спокойно перезаряжал свой мушкет, стоя в каре под артиллерийским обстрелом, умело работал солдатским палашом в рукопашных схватках, и обстоятельно резал вражеских пикинеров в «кошачий свалки» под копьями сошедшихся строев. Он был уверен в себе, своей удачи и в том, что, не знакомые с военным деле люди называют грабежом и мародерством, а опытные военные законным отдыхом солдата.

К двадцати годам Отто получил сержантскую повязку и числил за собой множество подвигов. Таких как: захват знамени полка фрошерских мушкетеров; славный штурм крепости в северном Нодоре, на стены которой он взобрался первым; и разбитый нос полковника рейтар, в драке у трактира «красный мельник» с гаунаудскими ретарами. Убитых врагов и осчастливленных женщин он не считал.

Славная рота «грюнеигель» и Отто фок Гросервег, оставляя за собой радость побед, и горечь отступлений шла по землям Золотого Договора. Севернай Гаифа, Северный Нодор, Придда и десятки других земель посетили эти прославляемые самими собой рыцари удачи. Мало кому, не отдавшему свой меч фортуне, удается увидеть столько земель, познакомиться с таким количеством разных людей, их убить или ограбить. И все это во славу Кесаря, и за причитающуюся по контракту плату. При всей обстоятельности характера фок Гросервега скопить капитал ему не удавалось. Деньги постоянно кончались. К тридцатилетию Отто, и шестнадцатью годам постоянных сражений и кратковременного отдыха между компаниями, солдаты роты признали Отто своим капитаном. Это уже был не юный бывший послушник, бежавший из монастыря, а бывалый вояка, обзаведшийся многими шрамами на теле, уважением служивших с ним и под его началом солдат и философским взглядом на жизнь.

Отто обзавелся и множеством полезных и не очень знакомств, полковники, генералы и маршалы, под началом которых служили «зеленые ежи», были в большинстве своем довольны и солдатами роты и капитаном. Но с удручающим обычных военных постоянством рота, разросшаяся до полка, занимала первые линии в обороне или шла впереди других частей на приступы крепостей. Но такова судьба наемного солдата во все времена, как философски замечал частенько капитан фок Гросервег. Ведь в захваченные города и села, они тоже входили первыми. Несколько прославленных генералов искренне не любили ни Отто, ни его роту. В основном, это были те военачальники, которые не до последней буквы выполняли принятые перед рыцарями удачи обязательства. Частенько только неожиданная атака фрошеров или алатов спасала Отто от полевого суда, когда за отказ выплатить жалование очередной хитрый индюк в перевязи получал по физиономии. Был случай, когда захваченную у противника крепость, «ежи» неделю обороняли от нанявшей их же гаифской армии, и открыли ворота только, когда приемник на посту командующего, повешенного фок Гросервегом, за отказ платить его солдатам, привез деньги и прощение для взбунтовавшейся роты. Отто вспоминая такие случаи, философски замечал, что испугать ежа голым задом еще никому не удавалось, а если нет денег у нанимателя, то тому следует продать портки, а не пополнять коллекцию задниц, отделанных на совесть его ежами.
Как это бывает на войне в наше время, рыцари удачи на время становились регулярными частями дриксенской армии, а после очередной компании вновь отправлялись на вольные хлеба. Тридцатипятилетний капитан «грюнеигелей» на этот раз вместе с ротой прибыл в столицу, где формировалась армия для летней компании в северной Придде.

В столице Отто был далеко не первый раз. Его старший брат Гирке фок Гросервег посвятил себя статской службе Его Величеству Кесарю и был в большом фаворе у канцлера Империи. В отличие от других членов семьи Гирке не забыл своего непутевого, по мнению родни, брата. Ссужая в трудные моменты Отто деньгами, он находил ему и заработки. В то время, когда не было войны или нового контракта солдаты роты разъезжались по родным местам или тихим углам, с уговором встретиться в определенном месте и время. А в случае неожиданного контракта и через почтовую службу Его Величества был способ относительно быстро собрать ежей. Но без войны деньги у Отто заканчивались быстро, и приходилось браться за работу предложенную старшим братом. Работа была близка к природным склонностям и военному опыту Отто. Прославленный своими романами даже у дриксен Дидерих очень романтично описывал эти заработки. Хотя фантазия великого писателя не касалась той стороны ночной жизни, которая была не тяжелой необходимостью для отверженных миром горожан и дворян, а строилась по задумке сильных мира сего. Часто Отто с группой верных ему людей неожиданно встречал неугодных канцлеру дворян и под благородным предлогом грабежа обрывал их земной путь. Иногда брат просил перехватить гонца, везущего важные бумаги или изобразить грабительское нападение на дом неблагонадежного дворянина, дабы получить необходимые доказательства без проведения позорного обыска. От городской стражи и конкурентов с «ночного двора» столицы Отто был огражден старшим братом, а клинок или пистолет неплохо защищали его в деле. Такие приработки не смущали братьев фок Гросервегов ни старшего, ни младшего, и в беседах за кружкой пива или бокалом вина братья сходились на том, что достойно служат делу основателя рода фок Гросервегов, назвавшего с дриксенской прямотой, построенный им многие сотни лет назад замок в честь основного дела жизни. Ибо Гросервег и означал «Большая Дорога». Большая дорога проходила мимо замка, но еще до его постройки она давала хлеб и развлечение достославному предку. И надо заметить тяжкий труд наследников благородного разбойника ныне служил не только их карману, но и Его Величеству Кесарю, тем самым был вдвойне почетным.

Сейчас Отто фок Гросервег было необходимо пополнить свою роту новобранцами до положенной численности и вместе с маршалом фок Брауном выдвинутся на юг. А где еще искать новых солдат с опытом сражений или без оного, как не в кабаках? Именно в одном из таких мест он и повстречал молодого борона фок Готарфестунг и после продолжительной пьянки, на последние деньги оного барона, предложил ему стать корнетом в его полку. Задатки у этого северный увальня были неплохие, а стать ли барону настоящим военным, в понимании фок Гросверга, покажет будущая компания.

Барон Олаф фок Готарфестунг осваивал военную премудрость с обстоятельностью истинного северянина. Он рассуждал просто, если уж взялся за какое-то дело, то надо его делать, а не жаловаться на то, зачем он столько выпил в тот судьбоносный вечер. Не сказать, что строевые упражнения и дисциплина нравились Олафу. Но речи обучающих новобранцев, в том числе и офицеров, ветеранов несли не только очень интересные обороты и будоражащие воображения описания любовных союзов, далеко не всегда предназначенных для этого животных или предметов с солдатами и даже с их действиями, но и объяснения, зачем по десять часов в день проводить на плацу, перезаряжая мушкет или перестраиваясь из походного построения в каре, из каре в линию и обратно. Добавляло убедительности и то, что наставники Олафа в драке превосходили его на голову, что он пару раз не преминул проверить, и зарекся проверять в будущем. Гауптвахта ему не понравилась, как и расквашенный нос, а боль в челюсти мешала целый месяц наслаждаться любимой жаренной кабанятиной. В попойках же офицерского состава Олаф участвовал с огромной радостью, наслаждаясь изысканным обществом капитана фок Гросверга и его офицеров. Он и пару таких же зеленых новичков, открыв рот, слушали истории и байки ветеранов, которыми те делились с молодежью с превеликой охотой. Так пролетели, отпущенные на подготовку новобранцев три месяца, и рота вместе со всей армией двинулась к южным границам.

Первый бой Олафа ему не запомнился. Выполняя заученные на плацу действия, он не очень отвлекался на действия противника, благо на долю их каре пришлось исключительно пару залпов. На марше он как офицер ехал верхом, что его полностью устраивало, а быстро спешившись встать в строй данного ему на время боя подразделения, в то время когда этой полусотней командовал сержант-ветеран, было не трудно. Часто капитан отправлял его с донесениями или сообщениями к другим ротам или старшим офицерам.

Летняя компания пролетела быстро. Армия сражалась доблестно, пусть и не столь удачно, как хотелось Кесарю. Олаф привык, к войне и она его полностью устраивала. Участие в нескольких крупных сражениях для молодого барона было поучительным. В одном из них под ним убили лошадь, и он, скинув за ногу мимо проезжавшего талигского кирасира и завладев конем, довез донесение в ставку, а во втором ему в рукопашной сломали дедов меч, и остаток боя он просто орудовал подобранным мушкетом как дубиной. После боя он разжился трофейной тяжелой шпагой, с которой не расставался, а кирасирский конь стал ему прекрасным другом. И он сделал важные два вывода – всегда смотреть под ноги коню, чтобы его самого не выкинули из седла, а трофейное оружие часто лучше своего собственного. То, что мушкет отличная дубина – он догадывался и раньше. Больше чем военные действия его занимал законный отдых солдата, который всегда давал возможность слегка поправить материальное положение, а селянки в общем как дриксенские так и талигские с военным были традиционно покладистыми. По разумению Олафа жизнь начала удаваться.

Когда армия расположилась на зимние квартиры, капитан фок Гросервег решил отправиться в столицу, как он выразился «по семейным делам», а Олаф за неимением другого развлечения увязался за капитаном. В столичную жизнь капитана Олаф вписался так, как будто был для нее рожден. Жизнь в столице была дорога, но не давала соскучиться. Пьянки и драки были дежурным развлечением, а редкие «дела» капитана оказались совершенно по душе молодому борону. За три месяца Олаф спустил в кости и карты все заработанное летом, и то, чем поделился с ним капитан, после того как они проткнули шпагами неудачливого дворянчика, явно возвращавшегося ночью от дамы сердца, по совместительству чужой жены, тоже кончилось. В долг у ростовщиков брать не хотелось, и отбытие в войска, для подготовки к следующей летней компании, вызвало у него здоровый энтузиазм.
Война шла своим чередом, Олаф приобретал опыт и копил деньги на столичный отдых зимой. Особой славы в боях он не заработал, но выполнял свои воинские обязанности добротно. Марши, построения, баталии, переправы и штурмы были не в тягость. Олаф учился воинским премудростям и твердо решил связать свою жизнь с военным делом. Но неожиданно капитан объявил, что оставляет свою роту на лейтенанта Эрика Гимернау, опытного вояку и заместителя капитана уже последние три года. А сам капитан отбывает ненадолго в столицу с Олафом и десятком солдат верхом. Олаф прикинул уже скопленные деньги, найдя их недостаточными, но отказываться от приказа было глупо, и в дриксенской армии, скажем так, не принято.

продолжение следует.... 

Вам это будет интересно!

Последние новости

Легенда к игре «Кэртиана: Цена Чести». октябрь 2010

действовавшие лица-игроки:
Брат Адриан  – Василий *Коган* Дубинин

Жаркое солнце Агариса

Жаркое солнце Агариса, отстояв свою ежедневную службу в небе, уже коснулось вод Померанцевого моря и вот-вот собиралось погрузиться в долгожданную морскую прохладу, чтобы скрыться за горизонтом на ночной отдых.
Две фигуры в серых сутанах стояли на выходящей к заливу широком балконе резиденции Ордена Славы. Они провожали заходящее солнце, любуясь игрой солнечных бликов на мелкой ряби волн.
Два человека беседовали. В одном из них, том, что был старше и чуть ниже ростом, чувствовалась мощь и привычка повелевать, лишь прикрытая эсператистским смирением, как и его тело воина было прикрыто серой сутаной Ордена Славы. Второй был моложе, но его фигура так же была фигурой воина, даже склонность к полноте не обманула бы опытный глаз. Солнечный луч перехватил обращенный к морю взгляд, и, непроизвольно дернувшись, предпочел упасть на серебро старой эсперы, на груди воина Создателя.

Магнус Леонид, предводитель и духовный отец Ордена священников-воинов, ставил задачу одному из своих генералов. Он коротко обрисовал положение в Агарисе, Золотых Землях и за морем. Ордену нужен был священный поход в Багряные земли. Нужен был он и всем Золотым Землям, уже сотни лет варящимся в собственном соку, и выплескивающим накипь в тяжелых войнах между державами, из-за клочков земли вцепляющимися друг другу в горло. Нужно было направить тех, кто не может не сражаться, на войну вовне, под священными знаменами, и пусть они несут Веру еще языческим землям, а не топят в крови родные страны, из-за нескольких километров приграничья, или же непринципиальной разницы в понимании единых для всех Адриановых Заповедей. Для этого нужно примирить между собой заклятых врагов, пока вновь не разразилась бессмысленная и жестокая бойня. Так думал магнус Леонид, так же думал и Эсперадор. Пока есть время до Излома, надо примирить Дриксен и Талиг, эсператизм и олларианство, пока еще во главе стран и церквей стоят опытные люди разума, чтущие не столь букву, сколь дух священных слов святого Адриана. Ведь совсем скоро к власти придут молодые и дерзкие правители, которым нужна будет Слава и Кровь, а в церквях вновь на время поднимут голову фанатики. Излом, так было всегда в тяжелые времена между кругами.
Святая эсператистская Церковь не едина, есть те, кто в своем мышином поиске истины под ногами, не готовы поднять голову к небу и понять, что общая цель важнее частных разночтений. А их страсть к изучению древней магии, возможно, уже извратила их дух и разум. Церковь не может отправить открыто посланца доброй воли в Талиг. Но ждать уже нельзя. И брату Адриану, одному из самых молодых и удачливых епископов-генералов Ордена, предстоит дальний путь. Сначала в Кесарию, а потом, как монаху из Эйнрехтской обители в Талиг, священником при посольстве Дриксен при дворе Олларов. Это не обманет лиц заинтересованных в делах государств, но позволит эмиссару Ордена без долгих политических игр, добраться до Олларии и пробыть там столько сколько понадобится.

Брат Адриан, еще долго стоял на балконе после ухода магнуса. Уже зажегшиеся на небе звезды расцветили южное небо над теплым морем, а монаху, казалось, что в тихом шуме ночного прибоя он слышит тихий вкрадчивый голос того странного священника, что спас его десять лет назад. Мысли славника понеслись дальше в глубину прожитых лет, вспоминая все то, что он не мог забыть и, что служением Создателю мечтал искупить.

Он родился в северной Гайифе, там, где щедрость земли спорит с богатством недр. Его отец был властелином этих земель. Алый бык в золотом поле гарцевал на знаменах и гербовых украшениях по всему северу, а владетельные герцоги Борджезе правили этим цветущим краем. Роберто Борджезе был счастлив, что Создатель наконец-то послал ему сына и наследника. Ему перевалило за пятьдесят лет, он сменил уже шесть жен, оказавшихся неспособными родить мальчика, и он обрел то, о чем мечтал. У него был сын. И уверенный в великой судьбе своего отпрыска, отец дал ему имя Чезаре. Мальчик рос, единственным и оберегаемым наследником великого рода. Избалованный и своевольный мальчишка, всегда получавший все, чего бы ни захотел. В год четырнадцатилетия Чезаре остался сиротой. Его отец умер, как часто бывает с великими мира сего, не от кинжала или яда, а от обыденной грудной горячки. Мать Чезаре уже как несколько лет покинула этот свет. Мальчишка и наследник рода Борджезе одел на палец перстень главы рода, а на его плечи легла тяжелая герцогская цепь.

Теперь Чезаре не был ограничен ни чем в своей погоне за удовольствиями и наслаждениями. Нет, он не бросил ни физические упражнения, ни боевое обучение – в них он тоже находил удовольствие, особенно побеждая своих соперников. Если ему чего-либо хотелось - он это брал, силой или деньгами. Будь это понравившаяся безделушка, приколотая к камзолу знатного дворянина, юная дева, будь это хоть собственная сестра или милый мальчик. Он не делал разницы, это были его прихоти. Его игрушки быстро ему надоедали, и он искал новые развлечения.

В шестнадцать лет Чезаре поступил корнетом в гвардейский полк конных пистольеров Императора, но служба была необременительной, и большую часть времени он посвящал столичным развлечениям, балам и салонам. Странной прихотью была его страсть к чтению трактатов о военном деле и обсуждение их со знакомыми офицерами. Но и это для него было только способом развеять скуку.

Юная загадочная и непонятная дикарка из Холты, прибывшая с посланника кана ко двору Императора, могла стать простым и недолгим приключением молодого пресыщенного герцога. Но ни куртуазные ухаживания, ни звон монеты, ни угрозы не покорили прекрасное дите Ветра и Огня. А ее родственники отказывали посланникам с вышитыми на полах алыми быками, и не соглашались отдать ее гайифскому хлыщу. Чезаре со своими приятелями уже готовили похищение прекрасной гордячки, но посольство отбыло обратно Холту, и с ним уехал в родные степи не взятый Чезаре бастион холодной гордости девы степей.
Бешеная ярость и злоба затопила душу герцога Борджезе. Выкупив свой чин из гвардии, и получив открытый патент свободного командира, Чезаре набрал из жаждущих приключений или заработка солдат и офицеров свой собственный эскадрон. Герцог не скупился и собрал лучших из лучших. Красный бык бил копытами золотое поле на развевающемся знамени эскадрона, прошедшем быстрым маршем сквозь Кагету к границе Холты.

Отряд, вторгнувшийся с юга в Холтийскую степь, оставлял за собой вырезанные кочевья и сожжённые зимовья. Чезаре искал ту, что его отвергла. Холтийские войны ничего не могли противопоставить гаифским кавалеристам. А те, спаянные железной дисциплиной и презрением к дикарям, выслеживали и уничтожали один за одним рода, где по слухам могла оказаться гордячка. Возвращаясь лишь не на долго к кагетской границе, где их всегда ждал прибывший из Гаифы фураж, провиант, снаряжение и пополнение, оплачиваемые на деньги Борджезе, эскадрон вновь уходил в степь.

Как ни бескрайна была бы холтийская степь, как ни горды и молчаливы пленные войны степных родов, но через три месяца «эскадрон смерти», как в шутку называли себя опьяненные кровью и вседозволенностью конники Борджезе, нашел, то, что искал. Чезаре взял ту, что ему отказала. Среди перевернутых и залитых кровью своих родственников кибиток, рядом с еще не остывшим трупом своего молодого мужа, дева степей заплатила за свою гордыню и недоступность. Но стоило довольному и пьяному от свершившейся мести Чезаре отвлечься, как изогнувшаяся степной змеей холтийка выхватила у него из ножен кинжал и воткнула его себе в сердце, прошипев разбитыми губами проклятье своему насильнику.

Чезаре был в ярости, опять от него ускользнула эта гордая девчонка, ускользнула туда, откуда он уже не мог ее достать, ни за какие деньги. Уходящий к Кагете эскадрон был перехвачен посланником холтийского кана, предлагавшим доблестным войнам службу, и обещающий, что их клинки не будут испытывать недостатка в крови. Чезаре, не знавший на что выплеснуть бушующую в душе ярость, согласился.
Несколько лет степной службы, слились в воспоминаниях Чезаре в единую череду битв, погонь, убийств и насилия. Только ярость схватки, или кровь стекающая по клинку успокаивала его душу, пылающую от оскорбительного побега, той, чье тело он покорил, но оставил непокоренной дух.
Ссора с каном, и попытка увести эскадрон обратно в Кагету и домой в Гайифу, закончилась у западных гор, ограждающих холтийскую степь. Один эскадрон не мог противостоять собранному каном войску, чей сын остался лежать в степи, убитый наглым гайифцем, за отказ отдать тому любимую молодую жену.

«Эскадрон смерти» прорвался к перевалу в Кагету на юге, и ушел в Гайифу. Чезаре, с двумя десятками верных всадников увел основные силы кана в сторону Талига. На границе халтийские конники оставили преследование, но след отряда взяли адуаны, талигская пограничная стража Варасты. Перспектива попасть в руки этих «добрых парней», Чезаре не радовала. Теряя людей, в бешеной скачке он вел свой отряд на юг, к гаифской границе. Но талигская стража отжимала их все дальше на запад, не давая проскочить ни в Кагету, ни приблизиться к Гаифе.

Когда отряд миновал Тронко с Чезаре осталось всего два его офицера. А в Салигане он потерял и их. Адуаны отстали только за Йагорой. Чезаре, до предела вымотанный многодневной безостановочной скачкой, привязавшись к седлу, направил коня вдоль реки на запад, и потерял сознание. Его память не сохранила те лабиринты беспамятства, где блуждал его дух, пока степной конь устало вез его по берегу Пенной реки, берущей свой исток чуть западнее Гальтары.

Когда сознание вернулось к Чезаре, он обнаружил себя лежащем на телеге, идущей в обозе куда-то на юг. Где он, и сколько прошло времени, он не знал. Он не мог нормально пошевелить ни рукой ни ногой, его тело было охвачено томящей неотступной болью. И только отвар, которым поил его, мужчина в мешковатой одежде на время снимал боль. И тогда Чезаре мог хотя бы говорить. Мужчина оказался эсператистским монахом, путешествующим инкогнито по Талигу, и возвращающимся обратно в Агарис вместе с торговым караваном своего друга. Брат Адриан из ордена Славы, как представился этот монах, увидел валяющееся рядом с дорогой тело, попытался помочь то ли больному, то ли раненому человеку, а увидев на шее у Чезаре эсперу, погрузил его на свою телегу и начал выхаживать случайного пациента.

Чезаре было так плохо, что брат Адриан предложил тому исповедаться, так как смерть может прийти к тому в любую минуту. И Чезаре заговорил, как не говорил он никогда, он рассказывал всю свою жизнь, вспоминая мельчайшие подробности и душевные порывы. Что он думал, что чувствовал. Много часов монах, склоня голову и лишь подавая новую чашку с отваром, слушал исповедь герцога Борджезе. Когда Чезаре закончил, он вдруг ощутил внутри себя пустоту, прекрасную и неизведанную им пустоту. Не было страстей, что обуревали его всю жизнь, а была тишина предрассветных гор, в которых так он любил, еще малышом путешествовать с отцом. А потом заговорил брат Адриан. Он не осуждал и не судил, он понимал его, и скорбел о страстях и грехах юноши, встреченным им на пути. Он рассказывал о святых и грешниках, о заповедях и грехах. Не так как это делали надутые от важности священники в столице, а по-простому, как будто они были его друзьями или знакомыми, и они был обычными людьми. И Чезаре начинал понимать, что заповеди нужны не Создателю, а самому человеку, чтобы остаться самим собой и развиваться, жить. В этих беседах они провели все время пути, которое обоз тащился через Талиг и Алат, и только когда колеса телеги, застучали по дороге Агарии, Чезаре стало лучше. Заночевав в придорожной таверне, они собирались продолжить путь. Но утром почти выздоровевший герцог не нашел своего спутника в таверне, а хозяин ответил, что караван ушел еще до рассвета. Сесть на коня Чезаре еще не мог и догнать ушедший караван он не мог. Да и новая погоня не трогала душу Чезаре. Он в своей комнате встал на колени и прочитал благодарственную молитву Создателю, которую читал каждое утро его друг и наставник брат Адриан. Потянувшись к эспере, Чезаре не нашел ее на привычном с детства месте, на своей груди. Рядом с кроватью лежала не его эспера, а та, что он видел у монаха. Он одел ее, понимая, что это прощальный подарок брата Адриана. Она осталась для него навсегда памятью об этом путешествии, и странствующем монахе, говорящим о вере просто, но так, что принимаешь каждое его слово всей душой.

Окончательно оправившись через несколько дней Чезаре отправился в Агарис, где встретившись с деловыми партнерами рода Борджезе, вновь был хорошо одет и при деньгах. Перед ним лежали все дороги мира.

Он отправился в резиденцию Ордена Славы, надеясь разыскать своего спасителя и отблагодарить его. Его приняли как почетного гостя и сам магнус, бывший тогда в резиденции принял его у себя. Но ни магнус, ни кто-либо еще не знали ничего о брате Адриане, и не было никого из славников в тех местах в то время. Чезаре не поверил им, и решил, что случайно вторгся в тайны Ордена, которые не открывают чужакам. После разговора с магнусом, выслушавшим его историю, Чезаре приклонил колени и попросил принять его в Орден, и наречь в честь его наставника Адрианом.

Магнус Леонид не мог отказать раскаявшемуся грешнику. И уже на следующий день фамильный перстень рода Борджезе вместе с письмом от Чезаре орденский гонец повез в Гайифу. Теперь главой рода становился троюродный брат Чезаре, а сам он, дав клятву Создателю, перестает быть Чезаре Борджезе, а становиться навсегда братом Адрианом.

Десять лет службы Создателю в ордене Славы только укрепило брата Адриана в правоте тех слов, что говорил ему загадочный священник, спасший его. Теперь его душа не горела и не жгла его изнутри. Походы и битвы были для него служением Создателю, и он искренне скорбел по тем жизням, что во имя веры ему приходилось обрывать.

Став епископом-генералом Ордена, брат Адриан так и не сумел найти того монаха, чье имя он носил. А эспера, что он всегда носил на своей груди, оказалась одной из редких древних символов Веры, сделанных самим св. Адрианом. Со временем брат Адриан решил для себя, что тогда в Гальтарских скалах ему встретился сам святой Адриан, и принял его исповедь.

Через десять с лишним лет, брат Адриан ехал в Олларию, с миссией принести этим землям мир и спокойствие. И для него, адепта Ордена Славы, не было важней и священней задачи. 

Вам это будет интересно!

Последние новости