Дорога в совершенство

Душелов.

'Cause i want it now

I want it now

Give me your heart and your soul

And i'm breaking out

I'm breaking out

Last chance to lose control

Muse «Hysteria»

Да, да, сделай меня своей жертвой! я так люблю тебя… Сколько раз он повторял эти слова, выходя на прогулку по ночному городу. «Я люблю!»- безмолвно кричали его сутулые худые плечи.  «Сделай меня своим рабом!»- просили густые черные волосы, убей меня, молили ярко-бирюзовые глаза. у-бей, у-бей, у-бей. Он был красив и молод, порочен и распущен, нежен как юный ветер весной и мрачен как осенний дождь. Депрессия, говорил его психоаналитик, устал от жизни, думал он. И выходил на улицу, чтобы увидеть глаза своего самого дорого на свете человека – своего палача. Последний взмах густых черных ресниц, последний вздох на окровавленных разбитых губах, рисовало его горячечное воображение. Он шел по улицам, по самым грязным, с гнилыми деревянными домами, с подростками вдыхающими «Момент», с переполненными мусорными баками, зловонными бомжами и бомжихами, где равнодушно взирали на него выбитые глазницы пожарищ. Он ненавидел этот полудеревянный город, похожий на куклу, сшитую из продуктов ампутации. Новые дома, как свежие, а деревянные архитектурные памятники, как разлагающиеся хирургические отбросы.  И грязные гниющие швы кривых безумных улиц, текущих желтоватой жижей дождевой воды  вперемежку с кусками картона и целлулоидом пакетов. И он любил его, понимая, что не может жить в европейских, похожих на пластиковый манекен, городах. И не видел себя в футуристичном Токио. Его не привлекали танцовщицы Бали, дешевые мальчики из Пуэрто-Рико или Марди-Гра в Новом Орлеане. Хотя болотные огни Французского квартала все же изредка   мерцали в его страстных фантазиях о смерти, среди старых могил, потрескавшихся плит с зеленоватым налетом мха.

Он часто лазил в заброшенные здания, разглядывал свисающие лоскуты обоев, похрустывая битым стеклом и мусором раздавленных хозяйских вещей.  Фотографии обугленных балок, закопченных печных труб на фоне осеннего ясного неба и других немые свидетели неизбежной смерти всего сущего, как коросты покрывали стены его тайной комнаты.

Туда в самый мрак его жизни никогда никто не заходил. « Синяя Борода» гласила надпись на новенькой двери, ведущей в мрачное помещение. Для достоверности табличка была покрыта бурыми пятнами. Несмотря на это, его просторная квартира в новостройке имела весьма холеный вид. Постоянный доход от приисков в Бодайбо позволял превратить довольно среднее творение гастрабайтеров из Средней Азии  в настоящий  дизайнерский шедевр. Он и сам постепенно обретал художественную ценность, превращаясь в хорошо одетую, вылизанную и работающую на  кокаине латексную куклу. А вечерами с толпой чужих людей, кичливо называющих себя его друзьями он спускался на танцпол какого-нибудь ночного клуба.

Так бы и шла его жизнь день за днем в бесконечном кумаре марихуаны и бодяженого непонятно чем кокаина, если бы не эта аномалия в мозгу. Маленькая кнопочка самоликвидации запущенная непонятно кем. Табло огромное, как ночное небо Монголии, превратило его жизнь в постоянное ожидание смерти, щемящую тоску по утробной темноте. Мигающий отсчет бесполезной жизни.

Вот и сегодня  он ушел с драменбасс вечеринки с расколоткой мыслей в кипящей  жидким азотом черепной коробке. Невыносимым стал смех этих незнакомых, чужих людей и его девушка, вдруг показалась  клоном клона его потерянной в далеком детстве сестры. Его замутило, когда Полина положила руку ему на ширинку. Ее рот, сочащийся блестящей помадой хирургический надрез, раскрылся в ожидании поцелуя. Абсент вперемежку с таджикистанской травой в клочья порвал его надтреснутую психику. Что бы не заорать на эту тошнотворную фантошуÀ Иисуса, он вымученно улыбнулся и выдавил что-то вроде « Извини, совсем забыл… покормить моего кота, ты ж знаешь, цыпа, он взбесится, и в ботинки … ну ты понимаешь, я позвоню, не дуйся». Желудок мучительно сжимался, отвратительная горечь подкатывала к самому горлу. Изо всех сил он пытался сдержаться, пока  брал в гардеробе вещи, пока надевал непослушными руками мягкий вельветовый жакет, на длинный шарф его просто не хватило и выскочив за пластиковую дверь, он ударился головой о холодную шершавую стену, покрытую граффити. Тугая струя рвоты и жестокие спазмы  окончательно убедили его в несостоятельности земного существования.

 Поздняя осень с ее желтым давящим светом фонарей выдалась отвратительно теплой. И юго-западный ветер ласково перебирал его пряди,  словно мать, благословляя его на крестовый поход за смертью.

Незаметно для себя он дошел до железной громады Центральной рыночной площади. Там на засаленных лавочках шурша полиэтиленовыми пакетами с отбросами, кишели как отвратительные личинки, смердящие бродяги. Стараясь не смотреть на гоношащуюся в безжалостном свете фонарей черную массу, он попытался пройти в сторону  опустевшей улицы Урицкого. Из подворотни вынырнул кривой попрошайка, гремя грязной алюминиевой кружкой. На покрытых коростами губах пузырилась слюна, белесые брови тоже покрывали комья засохшего гноя. Отвращение и страх к этому жуткому человеческому существу смешались с жалостью к его убожеству. Бродяга   мыча тряс мятым алюминием подбираясь к нему все ближе и ближе, настолько близко, что он мог отчетливо различить густой жгучий  запах немытого тела. Болезненные спазмы вновь заставили его изрыгнуть остатки сегодняшнего пиршества прямо под ноги уродца. Пробормотав извинения, он вынул из кармана мятую купюру и сунул в немытую вонючую руку попрошайки, больше похожую на обезьянью лапу.   Холод, коснувшийся самых кончиков пальцев, заставил его обернуться, он вдруг понял, что запах от парня вовсе не похож на запах других бомжей, сладковатый трупный смрад забивал аммиачную вонь. На него смотрели сквозь склеенные ресницы холодные черные пленки, неуловимо менялся овал лица, стирались уродливые потеки и коросты, сладковатый гнилой дух заползал в легкие, заполняя сознание непонятным страхом. Как в легкой дымке неуловимо и в то же время совершенно отчетливо менялось тело стоящего перед ним. Длинные белые волосы, идеальная маска лица с выпуклым антрацитом глазниц на мертвенной синеве кожи. Тонкие палочки рук с длинными тонкими пальцами танцевали в лунном свете, на полупрозрачном зыбком теле висели черные лохмотья, покрытые земляной пылью. Как завороженный он глядел на это олицетворение смерти, отталкивающее и в то же время влекущее совершенной красотой формы. Страх удушливой волной подступил к горлу, когда холодная рука призрачного эфеба коснулась его шеи, а глаза заполненные чернотой приблизились к его лицу.  Черные губы  нежити коснулись его живых и онемевших. И внезапный острый приступ желание поднялся пьяной волной. Рот раскрылся и принял в себя извивающийся узкий язык, пахнущий разложением и болотной топью. Поцелуй неожиданно оказался приятным, пропало гнетущее чувство одиночества, страх перед будущим и гнев на окружающих. Все утонуло в тонком аромате лесных трав, который прятался под трупными миазмами. Холод погружал его тело в приятное забытье, совершенное слияние с незнакомцем, так кстати попавшемся ему на пути…

Он уже давно забыл как его имя, и сколько прошло времени с тех пор, как однажды 22 октября Душелов коснулся его нежного естества, поглотив страдания и радости, оставив лишь приятную пустоту и легкое сожаление смутных воспоминаний.

Фальшивый звон мелочи в жестяной кружке, у-бей, у-бей, у-бей. Быть может на твоей темной улице, быть может за твоей сутулой спиной. Все может быть, поверь, он все еще там, внутри…ждет тебя!

Вам это будет интересно!

Последние новости