Дорога в совершенство

Книга вторая

В то самое мгновение, когда
Гиперион скользнул в шуршащий воздух,
Сатурн с сестрой достигли скорбных мест,
Где братья побежденные томились.

То было логово, куда не смел
Проникнуть свет кощунственным лучом,
Чтоб в их слезах блеснуть; где не могли
Они расслышать собственных стенаний
За слитным гулом струй и водопадов,

Ревущих в темноте. Нагроможденье
Камней рогатых и лобастых скал,
Как бы едва очнувшихся от сна,
Чудовищной и фантастичной крышей
Вздымалось над угрюмым их гнездом.

Не троны, а большие валуны,
Кремнистые и сланцевые глыбы
Служили им седалищами. Многих
Недоставало здесь: они скитались,
Рассеянные по земле. В цепях

Страдали Кей, Тифон и Бриарей,
Порфирион, Долор и Гий сторукий,
И множество других непримиримых,
Из опасенья ввергнутых в затвор,
В тот душный мрак, где их тела в оковах

Так были сжаты, сдавлены, распяты,
Как жилы серебра в породе горной,
И только судорожно содрогались
Огромные сердца, гоня вперед
Круговорот бурлящей, рдяной крови.

Раскинувшись кто вдоль, кто поперек,
Они лежали, мало походя
На образы живых, - как средь болот
Окружье древних идолов друидских
В дождливый, стылый вечер ноября,

Когда под небом - их алтарным сводом -
Кромешная густеет темнота.
Молчали побежденные, ни словом
Отчаянных не выдавая мук.
Один из них был Крий; ребро скалы,

Отколотой железной булавою,
Напоминало, как ярился он
Пред тем, как обессилеть и свалиться.
Другой был Иапет, сжимавший горло
Придушенной змеи; ее язык

Из глотки вывалился, и развились
Цветные кольца: смерть ее настигла
За то, что не посмела эта тварь
Слюною ядовитой брызнуть в Зевса.
Котт, распростертый подбородком вверх,

С раскрытым ртом, затылком на холодном
Кремнистом камне, как от дикой боли,
Вращал зрачками. Дальше, рядом с ним
Лежала Азия, огромным Кафом
Зачатая; никто из сыновей

Не стоил при рожденье столько боли
Земле, как эта дочь. В ее лице
Задумчивость, а не печаль сквозила;
Она свое провидела величье
В грядущем: пальмы, храмы и дворцы

Близ Окса иль у вод священных Ганга;
И как Надежда на железный якорь,
Так опиралася она на бивень
Громаднейшего из своих слонов.
За ней, на жестком выступе гранитном

Простерся мрачной тенью Энкелад;
Он, прежде незлобивый и смиренный,
Как вол, пасущийся среди цветов,
Был ныне полон ярости тигриной
И львиной злобы; в мстительных мечтах

Уже он горы громоздил на горы,
Лелея мысль о той второй войне,
Что вскоре разразилась, самых робких
Заставив спрятаться в зверей и птиц.
Атлант лежал ничком; с ним рядом Форкий,

Отец Горгон. За ними - Океан
И Тефия, в коленах у которой
Растрепанная плакала Климена.
Посередине всех Фемида жалась
К ногам царицы Опс, почти во мраке

Неразличимой, как вершины сосен,
Когда их с тучами смешает ночь;
И многие иные, чьих имен
Не назову. Ведь если крылья Музы
Простерты для полета, что ей медлить?

Ей нужно петь, как сумрачный Сатурн
Со спутницей, скользя и оступаясь,
Взобрался к этой пропасти скорбей
Еще из худших бездн. Из-за уступа
Сначала головы богов явились,

И вот уже ступили две фигуры
На ровное подножье. Трепеща,
Воздела Тейя руки к мрачным сводам
Пещеры - и внезапно взор ее
Упал на лик Сатурна. В нем читалась

Ужасная борьба: страх, жажда мести,
Надежда, сожаленье, боль и гнев,
Но главное - тоска и безнадежность.
Вотще он их стремился одолеть,
Судьба уже отметила его

Елеем смертных - ядом отреченья;
И сникла Тейя, пропустив вперед
Вождя - к его поверженному войску.

Как смертного скорбящая душа
Терзается сильней, вступая в дом,

Который омрачило то же горе,
Так и Сатурн, войдя в печальный круг,
Почувствовал растерянность и слабость.
Но Энкелада мужественный взор,
С надеждой устремленный на него,

Придал Сатурну сил, и он воскликнул:
"Я здесь, титаны!" Услыхав вождя,
Кто застонал, кто попытался встать,
Кто возопил - и все пред ним склонились
С благоговением. Царица Опс,

Откинув траурное покрывало,
Явила бледный изможденный лик
И черные запавшие глаза:
Как гул проходит между горных сосен
В ответ на дуновение Зимы,

Так прокатился шум среди бессмертных,
Когда Сатурн им подал знак, что хочет
Словами полновесными облечь,
Исполненными музыки и мощи,
Смятение свое и бурю чувств.

Но сосен шум сменяется затишьем,
А здесь, едва нестройный ропот смолк,
Глас божества возрос, как гром органа,
Когда стихают хора голоса,
Серебряное эхо оставляя

В звенящем воздухе. Так начал он:
"Ни в собственной груди, где я веду
Сам над собой дознание и суд,
Не отыскал я ваших бед причину,
Ни в тех легендах первобытных дней,

Которые Уран звездоочитый
Нашел на отмели начальной мглы,
Когда ее прибой бурлящий схлынул, -
В той книге, что служила мне всегда
Подставкою для ног - увы, неверной! -

Ни в символах ее, ни в чудесах
Стихий - земли, огня, воды и ветра -
В их поединках, в яростной борьбе
Одной из них с двумя, с тремя другими,
Как при грозе, когда идет сраженье

Огня и воздуха, а струи ливня,
Хлеща, стремятся их прибить к земле,
В соитье четверном рождая серу, -
Ни в этих схватках, в таинствах стихий,
Которые мне до глубин открыты,

Я не нашел причины ваших бед;
Напрасно вчитывался в дивный свиток
Природы, - я не мог сыскать разгадки,
Как вы, перворожденные из всех
Богов, что осязаемы и зримы,

Слабейшим поддались. Но это так!
Вы сломлены, унижены, разбиты.
Что мне теперь сказать вам, о титаны?
"Восстаньте!"? - вы молчите. "Пресмыкайтесь!"? -
Вы стонете. Что я могу сказать?

О небеса! О мой отец незримый!
Что я могу? Поведайте мне, братья!
Мой слух взыскует вашего совета.
О ты, глубокомудрый Океан!
Я вижу на твоем челе суровом
Печать раздумья. Помоги же нам!"

Сатурн умолк, а вещий бог морей -
Хотя не ученик Афинских рощ,
Но сумрака подводного философ, -
Встал, разметав невлажные власы,

И молвил дивно-звучным языком,
Мерно-шумящим голосом прибоя:
"О вы, кто дышит только жаждой мести,
Кто корчится, лелея боль свою,
Замкните слух: мой голос не раздует

Кузнечными мехами вашу ярость.
Но вы, кто хочет правду услыхать,
Внимайте мне: я докажу, что ныне
Смириться поневоле вы должны,
И в правде обретете утешенье.

Вы сломлены законом мировым,
А не громами и не силой Зевса.
Ты в суть вещей проник, Сатурн великий,
До атома; и все же ты - монарх
И, ослепленный гордым превосходством,

Ты упустил из виду этот путь,
Которым я прошел к извечной правде.
Во-первых, как царили до тебя,
Так будут царствовать и за тобой:
Ты - не начало, не конец вселенной.

Праматерь Ночь и Хаос породили
Свет - первый плод самокипящих сил,
Тех медленных брожений, что подспудно
Происходили в мире. Плод созрел,
Явился Свет, и Свет зачал от Ночи,

Своей родительницы, весь огромный
Круг мировых вещей. В тот самый час
Возникли Небо и Земля; от них
Произошел наш исполинский род,
Который сразу получил в наследство

Прекрасные и новые края.
Стерпите ж правду, если даже в ней
Есть боль. О неразумные! - принять
И стойко выдержать нагую правду -
Вот верх могущества. Я говорю:

Как Небо и Земля светлей и краше,
Чем Ночь и Хаос, что царили встарь,
Как мы Земли и Неба превосходней
И соразмерностью прекрасных форм,
И волей, и поступками, и дружбой,

И жизнью, что в нас выражена чище,
Так нас теснит иное совершенство,
Оно сильней своею красотой
И нас должно затмить, как мы когда-то
Затмили славой Ночь. Его триумф -

Сродни победе нашей над начальным
Господством Хаоса. Ответьте мне,
Враждует ли питательная почва
С зеленым лесом, выросшим на ней,
Оспаривает ли его главенство?

А дерево завидует ли птице,
Умеющей порхать и щебетать
И всюду находить себе отраду?
Мы - этот светлый лес, и наши ветви
Взлелеяли не мелкокрылых птах -

Орлов могучих, златооперенных,
Которые нас выше красотой
И потому должны царить по праву.
Таков закон Природы: красота
Дарует власть. По этому закону

И победители познают скорбь,
Когда придет другое поколенье.
Видали ль вы, как юный бог морей,
Преемник мой, по голубой пучине
Средь брызг и пены в колеснице мчит,

Крылатыми конями запряженной?
Я видел это, - и в его глазах
Такая красота мне просверкала,
Что я сказал печальное "прощай"
Своей державе, я простился с властью

И к вам пришел сюда, чтоб разделить
Груз ваших бед - и утешенье дать:
Да будет истина вам утешеньем".

Смущенные ли мудрой правотою,
Иль из презрения к его словам,

Но все хранили тишину, когда
Смолк рокот Океана. Лишь Климена,
Пренебрегаемая до сих пор,
Заговорила вдруг - не возражая,
А только кротко изливая грусть,

Тишайшая среди неукротимых:
"Отец, я здесь неискушенней всех,
Я знаю только, что исчезла радость
И скорбь-змея свила себе гнездо
В сердцах у нас, боюсь, уже навеки.

Я бы не стала предрекать беду,
Когда б сама могла ее смирить,
Но здесь нужна могущественней сила.
Позвольте же поведать мне о том,
Что так заставило меня рыдать

И отняло последние надежды.
Стояла я на берегу морском;
Бриз, веявший от леса, доносил
Благоуханье листьев и цветов,
Такой исполненное чудной неги,

Такой отрады, что в тоске моей
Мне захотелось эту тишь нарушить,
Смутить самодовлеющий покой
Печальной песнею о наших бедах.
Я села, раковину подняла

С песка - и тихо в губы ей подула,
Чтобы извлечь мелодию; но вдруг,
Покуда я пыталась разбудить
Глухое эхо в сводах перламутра, -
С косы напротив, с острова морского

Донесся столь чарующий напев,
Что сразу захватил мое вниманье.
Я раковину бросила, и волны
Наполнили ее, как уши мне
Наполнила отрада золотая;

Погибельные, колдовские звуки
Каскадом ниспадали друг за другом -
Стремительно, как цепь жемчужин с нити,
А вслед иные ноты воспаряли,
Подобно горлицам с ветвей оливы,

И реяли над головой моей,
Изнемогавшей от отрады дивной
И скорбной муки. Победила скорбь,
И я безумные заткнула уши,
Но сквозь дрожащую преграду пальцев

Прорвался нежный и певучий голос,
С восторгом восклицавший: "Аполлон!
О юный Аполлон золотокудрый!"
В смятенье я бежала, а за мной
Летело и звенело это имя!..

Отец мой! братья! если бы вы знали,
Как было больно мне! Когда б ты слышал,
Сатурн, как я рыдала, - ты б не стал
Меня корить за дерзость этой речи".

Вам это будет интересно!

Последние новости