Дорога в совершенство

Старик закашлялся и бросил испепеляющий взгляд на вокзальные часы. До поезда оставался еще час. На пустой платформе в объятьях ветерка плясал целлофановый пакет – старик несколько минут наблюдал за его пируэтами, затем пакет провалился в рельсовую яму.
«И вся наша жизнь…» - вздохнул старик, осознавая себя несказанно старым и мудрым. Чуть смежив веки, сложив высохшие руки на коленях, он видел перед собой сидящих в круге учеников, готовых уловить каждое его слово, чувствовал их благоговение и жар красного кружка на середине лба, вдыхал дым благовоний, обонял удушливый запах лотосов, огрузивших его тощую шею… В конце концов, чем еще тешить себя на старости лет, как не мечтами о мудрости, которую ты можешь передать благодарным потомкам? И не важно, что вся мудрость заключается в том, как насолить соседям-молодоженам во время их медового месяца да выторговать фунт чая на несколько копеек дешевле, - если ты стар и благообразен, вполне можешь браться учить всех вокруг, как стоит прожить жизнь.
Открыв глаза, он снова видел себя сидящим на старом вокзале, среди нищих серых людей, в ожидании поезда, который, как и весь мусор, который его окружал, есть лишь иллюзия, мираж, готовый раствориться в небытие.
Старик глубоко вздохнул. По платформе к нему приближался человек в сером плаще. Размеренно отсчитывая шаг за шагом, он приблизился к скамье, на которой сидел старик, и, нарушая покой, уселся на краешке слева. Старик набрал в немощную грудь побольше воздуха и с шумом, как из кузнечных мехов, выпустил его изо рта. Человек в сером плаще должен был ответить ему таким же вздохом, спросить, приличия ради, не знает ли он, сколько времени осталось до прибытия поезда, пожаловаться на ужасную погоду и проч. и проч., чтобы скоротать время, но он не издал ни звука. Старик недоверчиво покосился на него. Что-то беспокоило его в соседе, он не мог понят причины смутной тревоги, коснувшейся его слуха. Человек в сером плаще дышал так тихо, что в тишине маленького вокзала нельзя было различить ни одного выдоха. Его присутствие наводило на мысли о глухоте, но старик отчетливо слышал биение своего сердца, шуршание пакета где-то там, внизу, на путях, - но человека в сером плаще он не слышал.
- Что с вами, молодой человек? – пробормотал он в недоумении.
- Со мной? – так же недоуменно отозвался сосед, словно только сейчас заметил старика, сидящего на одной с ним скамье.
- Да… Вы так странно дышите, - для объяснения, как именно странно, старик повертел кистью в воздухе.
Сосед, по-видимому, оскорбился этим замечанием. Зарывшись в пальто поглубже, спрятав рот в глубинах воротника, он проворчал:
- И этот туда же. Как вы мне надоели…
- Молодой человек, - вскинув брови, вспылил старик, - никто не удостаивал вас права лаять, как собака, на достойных людей! Как легкомысленна молодежь, - я, между прочим, вам в дедушки гожусь!
- Ваш возраст – ваше личное дело, - глухо ответил сосед. – Равно как и чванство за ширмой старости.
Образы благовоний и круга учеников таяли, как туман на утреннем солнце. Старик повернулся к соседу всем телом. Какая наглость!
- Что вы себе позволяете!
- Я? – сосед хмуро посмотрел на него из-под бровей и снова отвернулся. – Я сижу на вокзальной скамье в ожидании поезда. В этом нет ничего предосудительного.
Старик чувствовал, как злость на холодные, колкие реплики этого субъекта закипает в его груди. Но нет, он не позволит какому-то слюнтяю вывести его из себя. Он принял прежнее положение, даже колени его старческих ног были отвращены от человека в сером плаще.
Двадцать минут прошли в гробовом молчании. Старик напряженно вслушивался, силясь уловить дыхание соседа, но тщетно. В конце концов, он не выдержал и спросил:
- А почему вы не дышите?
Сосед закрыл глаза ладонью трагически-театральным жестом.
- Я дышу, - ответил он, запнувшись. Смерив старика взглядом, он завершил фразу почти шепотом, - не так, как другие.
Старик удивился. Потом, прикинув, что перед ним самый обыкновенный человек, он задумался. А вдруг этот острослов – сумасшедший? А если он буйный? От этой мысли старик сжал в руках полу сюртука.
Человек в сером плаще, казалось, спал с открытыми глазами.
- Как же, в таком случае, вы дышите? – спросил старик, чувствуя неловкость молчания.
- А какой смысл вы вкладываете в слово «дышать»?
- Ну… - старик замялся, - вдыхать и выдыхать воздух…
- Легкими?
- Да.
- В таком случае, по-вашему, я не дышу, если не втягиваю воздух со свистом в мешки, скрывающиеся за грудной клеткой, и не выдуваю его с шумом и храпом? – незнакомец беззвучно рассмеялся. – Это еще не значит, что я не могу дышать в принципе. С самых первых минут моей жизни, когда акушер шлепнул меня для произведения первого вдоха, мое тело научилось вбирать воздух так, как привыкло делать это в утробе матери – не только пуповиной, но всей кожей, всем существом. Врачи долго спорили, жив я или нет. Орал я, как и все другие младенцы, но родители отказались от меня, спихнув проблемы на плечи государства. А у государства и без меня хлопот хватает – ему ведь нужно агитировать своих граждан размножаться, служить мясным щитом для правительственного зада и платить налоги. Когда я научился ходить, меня дразнили за то, что я ходил не так, как это делали другие. И говорил не так, как написано в учебниках по педиатрии. И играл, и бегал…
- Что, даже бегали..? – старик изобразил удивление, но получилась все равно издевка.
- Однажды, когда я занимался с друзьями – в детстве они у меня все-таки были - на стадионе, ко мне подошла учительница физкультуры и во всеуслышание заявила: «Ты бегаешь неправильно!». Но объяснить, КАК именно надо бегать и что неправильного она усмотрела, не посчитала нужным. Педагоги, знакомые, - все, решительно все показывали мне своим видом, что я отличаюсь от них, но никогда не снисходили до объяснений. Зачем? Это ведь очевидно!
Старик не мог удержаться от ухмылки. Многословие от молчаливого, напыщенного человечка, о том, как несправедлив мир, наполняли его спокойствием и чувством собственной значимости – оттого, что на судьбу в этот миг жаловался не он.
- … но когда тебе каждый день говорят, что ты ВСЕ делаешь неправильно, не так, как надо, дыхание перестаешь замечать, - подытожил свой рассказ человек, не умевший дышать. Старик улыбнулся, вновь ощущая волну благовоний и тяжесть лотосовых ожерелий. Он ощутил неодолимое желание поделиться с этим суетным, маленьким человеком крупицей своей почти вековой мудрости, и он мысленно благодарил сам себя за еще не сказанные слова:
- «В сущности, вы еще так молоды… Но я хочу сказать вам, - быть может, через много лет вы вспомните эти слова, - не важно, что говорят другие, важно, что говорит ваше сердце!» - но он не успел их произнести.
Под их ногами задрожала земля. Величественный поезд прибывал на станцию, призывая толпы людей, вдруг заполонивших платформу. Человек в сером плаще, не говоря ни слова, поднялся со скамьи и затерялся среди людей.
Старик тоже поднялся, скрежеща суставами и остатками зубов. Он направился к начальнику станции и сообщил, что по платформе перемещается помешанный, выдающий себя за чудо природы. Начальник поблагодарил его, сердечно пожал руку и под свист жандармов выпорхнул в форточку, увлекая за собой стол, шкаф, несгораемый сейф и самую форточку, - старик, стоявший в пышно обставленном кабинетике, едва успев моргнуть, оказался на платформе, в гуще толпы. Люди тянули его то в одну сторону, то в другую, тащили к вагонам и вновь впихивали в узкие двери вокзала, - с победным гулом и шипением поезд тронулся, и старик, прибитый силой толпы к двери одного из вагонов, уцепился за перекладину. Проводник несколько раз ударил его по пальцам, люди оттаскивали от двери и норовили сами вскочить на подножку. Бессильные руки не выдержали. Старика затянуло вниз, в пасть рельсовой ямы, под колеса…
Человек в сером плаще стряхнул с себя дрему. Ветер вновь вынес на пустую платформу целлофановый пакет и принялся его кружить, достиг его ног. Человек, не умевший дышать, вдохнул кожей, ушами, глазами, разумом, всем существом заблудившийся вихрь, рваный пакет, неприкаянный, как и вся наша жизнь, пустую платформу, обшарпанный серый вокзал, так что ничего в целом мире не стало, кроме скамейки, - так пусто и тихо… - и выдохнул мир.
Целый час до поезда. На скамейку, скрипя и вздыхая, сел старик в поношенном сюртуке. Он был чванлив, мечтал учить других жизни, ни черта в ней не понимая. Старик вздохнул и посмотрел на часы.
Иллюзия, мираж…

Вам это будет интересно!

Последние новости