Дорога в совершенство

Усталость даже металл заставляет крошиться, рассыпаться хрупкими льдистыми осколками. Непозволительно.

Вдох. Холодный воздух тренировочного зала царапает горло. Выдох.

Способное убить не стоит прятать вдали. Найдут другие. Не помешаешь. Не удержишь собственное беспокойство, испуганную птицу, рвущуюся прочь, ломающую крылья о стекло, вопреки доводам рассудка. Вблизи – привычное, повседневное, оно незаметно, подобно одному из камней на обочине дороги, одной из песчинок в горсти. Столь же малое, как невидимая капля яда на острие иглы, и столь же опасное. «Смерть-игла в яйце, в костяном ларце…» Глубоко засевший колючий металл усталости, давних тревог, отчаяния, заставляющий сердце суматошно биться о прутья своей клетки.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Собраться. И расслабиться. Ощутить напряжение каждой мышцы. И отпустить.

Аритмичные, резкие движения доведены до автоматизма, привычны. Тело рисует рваные узоры в морозной пустоте.

Выдох.

Прикрыть глаза, отстраненно перебирая собственные мысли, чувства, перекатывая холодные шершавые бусины  воспоминаний с запахом крови и пыли.

Вдох.

Выровнять дыхание. Лед крошится, тает, движения становятся плавными, текучими. Темная непрозрачная вода. Метроном сердца равнодушно отсчитывает удары. Спокойствие. Отстраненность.

Если не позволять себе чувствовать лишнего, схоронить эмоции поглубже, никто не заметит.

Цепляться за жизнь до горько-соленого привкуса безнадежности на языке. Сколько уже? Шестой год после Академии. Значит, 25. Или 28. Порой кажется, что давно умер и никак не можешь в это поверить. Что ж. Тогда бояться нечего. Когда не живешь, смерть проходит мимо на бархатных лапах, только коготки звонко цокают даже по густому ковру. Проходит рядом, мазнув пушистым хвостом по ноге. Не в этот раз. Сегодня не твоя. Не к тебе.

Мертвые бессмертны.

* * *

Седьмой отдел называют охотниками на ведьм. За глаза, конечно. Все знают, ведьм не бывает.

Тех, кто в них верит, тоже.

Шестые говорят, средневековые суеверия. Мы киваем и усиливаем патрули.

Шестые говорят, одичавшие собаки. Мы соглашаемся и отправляем в центр запросы на подкрепление, а в морг тела, опознаваемые разве что экспертами-генетиками. Никаких улик, серый дождь помех на камерах наблюдения, запертые изнутри двери… и охапка сломанных костей в темной луже, которую раньше называли человеком.

Судя по характеру ранений, оставившие их твари не меньше двух метров в холке. В Городе уже лет пять не видели собак. Тощие голодные кошки прячутся от голодных людей. Только крысы обнаглели достаточно, чтобы  горожане запирались по домам задолго до комендантского часа.

Шестые говорят, гипнотическое внушение. Мы молчим, и стараемся не смотреть на кукольно пустые улыбки бывших коллег и бегущую по подбородку ниточку слюны. Новые белые мышки для шестого отдела.

Седьмой отдел называют смертниками. Не вслух, конечно. Все знают, смерти не бывает.

***

Возможно, я единственный библиотекарь в Городе. Вечером, закончив работу, закрываю глаза и вижу перед собой темную вязь символов. Одежда пропиталась запахом пыли и старой кожи. У меня давно уже нет посетителей, кроме службы доставки. Сегодня книги – это ровные строчки текста, бегущие по серому экрану. Хочется надеяться, что для них это новая жизнь, но, проводя рукой по бархатистой мягкости переплетов, чувствую себя убийцей.

Новая модель сканера сама переворачивает страницы. Остается только выполнить предварительную сортировку: неизвестное, то, чего нет в каталогах, -  на сканирование и в шестой отдел для правки, запрещенное или уже существующее в электронном хранилище – на утилизацию. Скоро найдется машина, которая сможет и это делать за меня. Если понадобится. Все чаще новые находки из заброшенных городов попадают во вторую категорию. Скоро их проще будет сжигать на месте.

Прерывая мои мысли, Кошка неслышно подходит и садится рядом. Электричество опять отключили, поэтому в тусклом свете, падающем от окна, ее силуэт – просто еще одна тень. Неподвижная терпеливая тень. Ждет. Я и сам голоден. Лезу в шкаф, привычно находя на ощупь пакет с концентратом и неполную бутылку воды. Порошок, растворяясь в двух чашках, шипит и наполняет воздух приторной сладостью. Отхлебываю из своей, ставя вторую на пол неподалеку, упаковка шуршит, когда я пытаюсь расправить ее на колене, пачкая руки черной краской. Ароматизаторы, идентичные натуральным, подсластители, консерванты, витамины и минералы… Без света манная каша неотличима от овощного рагу. Одинаково серый и вкус, и запах. Ну да мы с тобой неприхотливы, так ведь?

Ставлю в чистку опустевшие чашки. Где-то среди старых книг однажды попалась история о девушке, у которой был Кот. Просто Кот. Два десятка листков, пожелтевших, в пятнах от сырости. Ни начала, ни конца. Как и у меня. Кошка приходит и уходит, как ей вздумается. Темная молчаливая тень, недоверчиво принимающая от меня еду и не дающаяся в руки. Глаза по-человечески настороженные, внимательные. Яркие, точно кто-то по ошибке плеснул зеленых чернил на карандашный набросок нашего мира. Иногда ловлю себя на том, что старые книги кажутся более реальными, чем окружающая серость.

Возможно, я последний библиотекарь в Городе.