Дорога в совершенство

Мой старший брат Сергей -- большевик. Он живет в "Метрополе"; управляет водным транспортом (будучи археологом); ездит в шестиместном автомобиле на вздувшихся, точно от водянки, шинах и обедает двумя картофелинами, поджаренными на воображении повара. У Сергея веселые синие глаза и по-ребячьи оттопыренные уши. Того гляди, он по-птичьи взмахнет ими, и голова с синими глазами полетит. Во всю правую щеку у него розовое пятно. С раннего детства Сергея почти ежегодно клали на операционный стол, чтобы, облюбовав на теле место, которого еще не касался хирургический нож, выкроить кровавый кусок кожи. Вырезанную здоровую ткань накладывали заплатой на больную щеку. Всякий раз волчанка съедала заплату.
-- Я пришел к тебе по делу. Напиши, пожалуйста, записку, чтобы мне выдали охранную грамоту на библиотеку.
-- Для чего тебе библиотека?
-- Чтобы стирать с нее пыль.
-- Ходи в Румянцевку и стирай там.
-- Ладно... не надо.
Сергей садится к столу и пишет записку.
Я завожу разговор о только что подавленном в Москве восстании левых эсеров; о судьбе чернобородого семнадцатилетнего мальчика, который, чтобы "спасти честь России", бросил бомбу в немецкое посольство; о смерти Мирбаха; о желании эсеров во что бы то ни стало затеять смертоносную катавасию с Германией.
Еще не все улеглось. Еще останавливают на окраинах автомобили и держат, согласно ленинскому приказу, "до тройной проверки"; еще опущены шлагбаумы на шоссе и вооруженные отряды рабочих жгут возле них по ночам костры.
Чтобы раздразнить Сергея, я говорю про эсеров:
-- А знаешь, мне искренно нравятся эти "скифы" с рыжими зонтиками и в продранных калошах. Бомбы весьма романтически отягчают карманы их ватных обтрепанных салопов. Ольга про эсеров неплохо сказала: "они похожи на нашего Гогу -- будто тоже не кончили гимназию".
Сергей трется сухой переносицей о край письменного стола. Он вроде лохматого большого пса, о котором можно подумать, что состоит в дружбе даже с черными кошками.
-- Тут, видишь ли, не романтика, а фарс. Впрочем, в политике это одно и то же.
Мягкими серыми хлопьями падает темнота на Театральную площадь.
-- Ихний главнокомандующий -- Муравьев -- третьего дня сбежал в Симбирск и оттуда соизволил ни больше ни меньше как "объявить войну Германии". Глупо, а расстреливать надо.
Садик, скамейки, тоненькие деревца и редкие человеческие фигурки внизу завалены осенними сумерками. Будто нусколько часов кряду падал теплый серый снег.
Я упираюсь в мечтательные глаза Сергея своими -- тверезыми, равнодушными, прохладными, как зеленоватая, сентябрьская, подернутая ржавчиной вода.
Мне неперносимо хочется взбесить его, разозлить, вывести из себя.
-- Эсеры, Муравьев, немцы, война, революция -- все это чепуха...
Сергей таращит пушистые ресницы:
-- А что же не чепуха?
-- Моя любовь.
Внизу на Театральной редкие фонари раскуривают свои папироски.
-- Предположим, что ваша социалистическая пролетарская революция кончается, а я любим...
Среди облаков вспыхивает толстая немецкая сигара.
-- ...трагический конец!.. а я?.. я купаюсь в своем счастье, плаваю по брюхо, фыркаю в розовой водичке и пускаю пузырики всеми местами.
Сергей вытаскивает из портфеля бумаги:
-- Ну, брат, с тобой водиться -- все равно что в крапиву с..... садиться.
И подтягивается:
-- Иди домой. Мне работать надо.

Вам это будет интересно!

Последние новости